Наследство
Шрифт:
Он пришёл в себя на следующий день. Прямо в лицо бил яркий солнечный свет, и Бобров с трудом раскрыл слипшиеся глаза. Какие-то непонятные предметы и вещи окружали его, над головой тянулись провода. Он выпростал руки из-под ослепительной простыни, хотел подняться, чтоб осмотреться, разобраться, но неведомо откуда появившаяся девушка в белом халате склонилась над ним, опалила своим дыханием. Розовощёкая, с белоснежными локонами, она показалась Боброву изумительно красивой.
– Вам нельзя подниматься, – точно узнав его желание, сказала она полушёпотом. – У вас… – И повторила ещё раз: – Вам нельзя подниматься…
Если бы Бобров мог подняться и посмотреть в окно, то он увидел бы, как по
Часть вторая
Глава первая
Сергей Прокофьевич Безукладов о смерти Брежнева узнал на рассвете того дня, когда принимал Боброва. Его разбудила переливчатая трель вертушки, и взволнованный обкомовский дежурный сообщил, что ночью получена шифровка, а сейчас первый секретарь собирает членов бюро и заведующих отраслевыми отделами.
«Значит, что-то серьёзное», – подумал Безукладов и, решительно сбросив одеяло, поспешил в ванную. Через несколько минут он уже спускался вниз к машине, которую наверняка прислал заботливый дежурный – таков обкомовский порядок. Увидев белеющую в темноте «Волгу», Безукладов усмехнулся: нет, ребята чётко знают дело – для них хоть камни с небес, а правило есть правило.
По дороге Сергей Прокофьевич пытался угадать содержание шифровки, даже спросил об этом у молчаливого водителя. Тот уже отвёз на работу «первого», и возможно, Георгий Павлович Черноиванов хоть фразой да обмолвился о том, что же произошло. Обкомовские водители – люди дотошные, могут по одной реплике, одному слову вычислить причину ранней колготы начальства, но на этот раз на вопрос Безукладова шофёр только неопределённо дёрнул плечом, и Сергей Прокофьевич понял: случилось что-то из разряда необычного. Так было однажды, когда снимали Хрущёва. Тогда всех обкомовских работников притащили на службу на заре, а в здании уже толпились чекисты, видимо, заранее предупреждённые о переменах.
На третьем этаже, в приёмной «первого», куда поднялся Безукладов, о причине вызова он узнал быстро. Полноватый, с кучерявыми волосами и крупными залысинами заведующий общим отделом Иван Корнилович Забабурин пошёл навстречу Сергею Прокофьевичу и, протянув руку для приветствия, наклонился и быстро зашептал на ухо слова, из которых Безукладов понял только два: умер Брежнев. Во рту вдруг появился сухой спёкшийся комок, и эта сухость сразу напомнила о собственной болячке – сахарном диабете, возникла как предостережение – не волнуйся, Сергей Прокофьевич, ты ведь тоже не вечный, думай в первую очередь о себе…
Верно говорят: кому недорога собственная жизнь? Даже маленькая букашка борется за существование с натугой и отчаянием, а уже про человека-то и говорить нечего: разумное существо как-никак, понимает, что умрёт он – и больше не воплотится ни во что, изотрётся в порошок, канет в бездну. Противные мурашки пробежали по телу…
Иван Корнилович дотронулся до руки Безукладова и этим словно прогнал мучительные мысли. Он показал на дверь Черноиванова, тихо проговорил:
– Идёмте, ждёт…
Они, вся обкомовская верхушка – второй секретарь Александр Матвеевич Локотков, сухой подтянутый мужик, кажется, совсем не стареющий, хотя в этом году ему стукнет уже шестьдесят, секретарь по идеологии Елена Дмитриевна Петушкова, страдающая полнотой и страшно переживающая из-за этого, и несколько заведующих отделами, – молча вступили в кабинет, молча тянули Черноиванову руки, а потом уселись за длинным столом, выжидающе уставились на Георгия Павловича.
Ровным, без эмоций голосом тот стал читать шифрограмму о смерти генерального секретаря, и Безукладов даже удивился «первому» – казалось, тот
Сергей Прокофьевич сидел, низко опустив голову, и всем своим обликом словно хотел ещё сильнее подчеркнуть грусть и испуг, вселившиеся в него с первой минуты известия о смерти генсека. Он вдруг вспомнил о своей встрече с Брежневым шесть лет назад. Тогда Безукладов работал заведующим финансово-хозяйственным отделом обкома, «сидел», как выражается Черноиванов, «на хозяйстве», и поручение, с которым надо было ехать в Москву, не совсем входило в круг его обязанностей. По крайней мере, так он думал. А повёз Сергей Прокофьевич в Москву подарок к предстоящему семидесятилетию Леонида Ильича.
Безукладов знал, что некоторые в обкоме посмеивались над его должностью, шутили, что от безделья Сергей Прокофьевич давно пересчитал мух в собственном кабинете, провёл инвентаризацию количества ног и крыльев у них и сейчас готовится издать сводный бюллетень на сей счёт. Ему и самому было немного странновато на первых порах, после шумной и беспокойной должности первого секретаря сельского райкома, оказаться в роли «лорда» по бог весть каким делами и «хранителя» неведомых «печатей».
Но вот появилось это поручение – подготовить подарок, выполнить задание руководства, и впервые Сергей Прокофьевич понял, как ошибаются обкомовские шутники: служба у него – дай бог терпения, как говорят, и дурочка с ума сойдёт. В подарке этом надо было воплотить несколько задач – во-первых, чтобы был он оригинальным и неповторимым, и упаси господи, если другие области облагодетельствуют «глубокоуважаемого Леонида Ильича» таким же сувениром; а во-вторых, он должен быть относительно недорогим, чтоб не заподозрили в расточительстве на казённый кошт, но и в то же время не слишком уж дешёвым, чтобы не обвинили в скупости руководителей их области.
Несколько дней размышлял Сергей Прокофьевич над будущим подарком и, наверное, не придумал бы ничего оригинального, не приди на помощь старинный друг Николай Гурков. Эх, верно подмечено – не имей сто рублей, а имей сто друзей! С Николаем они были знакомы давно, лет двадцать, пока тот работал в местной промышленности. Он и подсказал выход – попросить городского умельца Якова Петровича Зуева изготовить резной шахматный столик с комплектом фигур. Они вместе съездили на квартиру к Зуеву, упросили заняться подарком.
– Эта работа недёшево будет стоить, – сказал неторопливо Зуев.
– А кто вам сказал, что мы станем мелочиться? – взял инициативу в свои руки Николай. – Скупой платит дважды, это мы знаем. Потому, дорогой Яков Петрович, за ценой не постоим.
Возвращаясь тогда, Безукладов не удержался, выговорил Гуркову:
– Ты, наверное, поторопился, Николай, сказав про цену. Гляди, заломит старик – карман треснет.
– Да чего ж для такого случая жалеть деньги, а? – с вызовом ответил Николай. – Подарок такой один раз в жизни делают. Понравится самому – запомнит, кто преподнёс, а нет – бросит и забудет.
Подарок получился и в самом деле памятным. Отполированное, обработанное лаком берёзовое дерево искрилось розово-охристым блеском. На округлой столешнице Яков Петрович изобразил охотничьи сцены: стрелок, целящийся в дичь, летящая утка – кажется, даже слышится тонкий посвист крыльев, лось с могучими рогами и мохнатой, похожей на бороду гривой, вепрь-хитрован в поблекшем болотном тростнике. Поражали искусством резьбы и шахматные фигурки, любовно выточенные из корня берёзы. Правда, цена Сергея Прокофьевича немного смутила – пять тысяч рублей, но Николай сердито толкнул его в бок, чтобы не вводил в смущение перед старым мастером, сказал быстро: