Наследство
Шрифт:
– Нет, – твёрдо сказал Бобров, – никаких собраний я проводить не буду. Так и передайте вашему руководству. Для нас хлеб – главное дело, и мы им в первую очередь заниматься будем.
– Опять самоуправничаете, Бобров, – вспыхнул Дудкин. – Зарвались вы, зарвались, придётся, видно, окорот давать. Ну, раз не хотите собрание проводить – будем в обкоме партии разговаривать. Никогда не приходилось там бывать?
– Почему же, приходилось…
– А коли приходилось, то, наверное, и сами знаете: пороги там высокие и лестницы крутые. Можно так полететь, что
Бобров сглотнул тошноватый ком в горле, проговорил тихо:
– Вы порогами не пугайте. В обком приеду, если вызовете, а сейчас езжайте-ка восвояси, не мешайте людям работать…
Дудкин, хлопнув напоследок дверью, пулей вылетел в коридор, а Бобров присел к столу и почувствовал, как тесный обруч ещё сильнее стиснул грудь, спину, выдавил жгучий пот, который заструился между лопатками. Он отыскал в столе таблетку валидола, сунул под язык, и сладковатый привкус лекарства вроде смягчил тупую боль, сердце начало работать медленнее, ровнее.
Распахнулась дверь, и в кабинет заглянул Степан.
– Можно?
– Заходи! – Бобров медленно поднялся навстречу. Степан пожал ему руку и заговорил торопливо, словно боясь не успеть высказать чего-то самого главного.
– Слушай, Женя, да ну их к чертям собачьим, эти деньги. Верну их сегодня в кассу, и дело с концом. А то будут тебя из-за меня мытарить…
– Долго думал?
– Долго, с тех пор, как Дудкин к себе пригласил. Он ведь из меня, гад, почти целый день душу выматывал – сколько получил да за что? Может, говорит, это ты ко мне по дружбе такую щедрость проявил?
– Ну, а ты?
– Сказал, что на поле от зари до зари не из-за дружбы с тобой вкалываю, а потому что надо же кому-то страну кормить…
– Ну и правильно сказал. А деньги ты, Степан, заработал честно, и потому никаких претензий к тебе быть не может.
– А ты?
– А что я? Я за себя постоять сумею, Степан. В общем, хватит об этом – жизнь, несмотря ни на что, продолжается, и нам не о Дудкине думать надо, а об урожае и кормах, об осеннем севе, наконец. Есть, Стёпа, вечные дела и вечные заботы – о хлебе и о земле. Так что давай дуй в поле, а я скоро подъеду.
На заседание парткомиссии обкома Боброва пригласили в середине сентября. В тот день стояла пасмурная погода, подсинённые облака лениво висели над угасающей землёй, прятались в туманную дымку посветлевшие деревья, пустынные поля. Председатель попросил Ивана ехать не торопясь: надо было собраться перед трудным разговором, а что он будет трудным, Евгений Иванович не сомневался. Он вспомнил Ларису, тихую и грустную, последние произнесённые с дрожью в голосе слова:
– Ты, Женя, только там не возмущайся. Ну неужели же, Господи, тебе всегда больше всех надо!..
Ну о чём, о чём она говорит! Да разве не понимает: нужно, обязательно нужно волноваться, чтобы суметь доказать свою правоту. Надо бороться, доказывать и убеждать, быть напористым, иначе, чёрт подери, тебя никто не услышит, не поймёт, что ты действительно прав…
Заседание проводилось
Бобров присел в уголке рядом с зеркалом и с интересом огляделся по сторонам. Рядом сидел пожилой мужчина с огромной блестящей лысиной и реденькими седыми волосами, которые обрамляли только уши. Наверное, его сосед был из категории людей беспокойных – он ежеминутно доставал из кармана большой мятый платок, вытирал мокрую лысину и маленькими круглыми глазками впивался в дверь, где шло заседание. Когда на пороге появлялся очередной бедолага, которого отпускали «на покаяние», сосед вскакивал с места, подбегал к выходившему, спрашивал, заглядывая в глаза:
– Ну как, пронесло? Ну, что там, расскажи! Некоторые, не обращая на страдальца никакого внимания, равнодушно скользили к выходу, другие, радостные, довольные, видимо, мягким «приговором», останавливались возле лысого и начинали, оживлённо жестикулируя, чего-то рассказывать.
После каждого такого раза сосед Боброва шумно возвращался на место, плюхался в кожаное кресло, бесцеремонно толкал Евгения Ивановича в бок:
– Видел? Силён мужик, ничего не скажешь! Нет, какой молодец, а?..
От нечего делать Бобров спросил у лысого, за что его-то сюда, и тот в момент помрачнел:
– Плохи дела, брат! Амуры сгубили…
– Влюбился в кого не надо, что ли?
– Эх, наверное, влюбился, раз до парткомиссии дошло. У меня раньше как было? Возникнет, так сказать, симпатия, но ненадолго, а потом рву якоря и полный вперёд в новую гавань. А тут она меня, как бычка азовского, на крючок подцепила. Роман этот наш аж в трилогию затянулся – три года продолжался. Ну а жена след, как ищейка, взяла, и пошли баталии. Катанула моя законная в партком телегу о всех моих донжуанских похождениях, а та, дура, – лирический сонет туда же накорябала со всеми цитатами, которые я ей мурлыкал в интимности. И такое пошло… В общем, как в Бородинской битве: «смешались в кучу кони, люди и залпы тысячи орудий»…
А секретарь парткома Николай Петрович сам женский угодник, толк в этом деле знает. Вызвал он меня и прямо в лоб:
«Знаешь что, Сергей Сергеевич, давай-ка клянись и обещай, что уладишь наконец свои матримониальные отношения». Ну, на парткоме я очи долу, покаялся, а пассия моя тогда сразу быка за рога: дескать, раз он теперь меня любит, то пусть со мной немедленно и расписывается. Ничего себе номер! Да если со всеми, кого любишь, расписываться, в паспорте страниц не хватит. Я от неё дёру, а через неделю новую полюбил. Вот тогда-то жена опять в райком, обком и до парткомиссии довела, стерва. Слышь, друг, как думаешь, исключат? Бобров рассмеялся: