Наследство

Вебб Кэтрин

— Но ты вроде не возражала? — беспокойно спрашивает Бет. Она вся на нервах, когда говорят об отношениях родителей с детьми.

Мама с папой обмениваются взглядами, и отец одаривает маму влюбленной улыбкой.

— Да нет, мне кажется, не возражала, — отвечает мама. — Конечно, нас бы порадовало, если бы вам хотелось проводить чуть больше времени с нами…

В тишине, повисшей после ее слов, мы с Бет ошеломленно и виновато смотрим друг на друга, а мама хохочет:

— Все нормально, девочки!

У меня тогда просто начинался синдром опустевшего гнезда, вот и все.

— Не знаю, что я стану делать, когда Эдди будет жить в университете целыми семестрами. Мне и сейчас-то скверно, когда он приезжает только на выходные, — шепчет Бет, сцепив пальцы.

— До этого еще далеко, — напоминаю я сестре. — Ему же только одиннадцать лет.

— Да, но с тех пор, как он был грудным младенцем, прошло всего пять секунд, — вздыхает Бет.

— Дети быстро растут, — понимающе кивает отец. — И это должно тебя радовать, Бет! Вот поживешь шесть лет бок о бок с подростком и, подозреваю, будешь только счастлива, когда он наконец уедет учиться!

— И только подумай, сколько всяких радостей вас еще ждет до этого: скандалы из-за того, что он поздно вернулся, уроки вождения, подружка и первая ночь не дома. А потом найдешь у него под подушкой порнографический журнальчик, а однажды утром заглянешь в его затуманенные глаза — и начнешь гадать, какие наркотики он принимал накануне…

— Эрика, прекрати! Что ты, в самом деле! — неодобрительно восклицает мама, когда глаза у Бет округляются от ужаса.

— Ну, прости, — улыбаюсь я.

— Мне кажется, Рик, ты слишком долго работаешь в школе, — хихикает папа.

Бет хмурит брови.

— Синдром самодовольной тетушки — вот твоя проблема. Тебе легко смотреть со стороны, как я барахтаюсь в своих проблемах, критиковать и смеяться в кулачок, пока я ошибаюсь, мучаюсь и выдираю волосы на голове, — с осуждением произносит она.

— Брось, Бет. Я просто шучу. Ты прекрасная мать, и никогда не допускала просчетов, — отвечаю я и без паузы, не давая всем вспомнить, какую ужасную ошибку совершила Бет не так уж давно, и продолжаю: — Хватит тут сидеть, пойдемте пробовать мятное печенье. Мне кажется, Бет как кондитер просто превзошла себя.

Ближе к вечеру я показываю маме фотографии, которые нашла. Она узнает людей, которые мне незнакомы: дальние родственники, многие уже умерли, растворились в прошлом. Остались лишь лица на бумаге и следы их крови в наших венах. Показываю и фотографию Кэролайн, сделанную в Нью-Йорке, с младенцем на согнутой левой руке. Мама, нахмурясь, изучает снимок.

— Да, это Кэролайн, несомненно… ее светлые глаза! Какая же она была красавица, правда?

— Да, но что она делала в Нью-Йорке? А этот малыш откуда, если она вышла за лорда Кэлкотта только в тысяча девятьсот пятом году?

Как ты думаешь, она родила еще до замужества?

— Как это, что делала в Нью-Йорке? Она была родомиз Нью-Йорка!

— Кэролайн? Она была американкой? Никто мне об этом никогда не говорил!

— Да неужели можно было этого не заметить? Этот ее акцент…

— Мамуля, мне было пять лет! Разве я могла заметить, что у нее акцент? Да и древняя она тогда была, вообще уже почти не разговаривала.

— Да, возможно, ты права, — кивает мама.

— Хорошо, положим, это объясняет, почему в тысяча девятьсот четвертом году она оказалась в Нью-Йорке. Но что это за ребенок? — настаиваю я.

Мама делает глубокий вдох, надувает щеки.

— Даже не представляю, — задумчиво тянет она. — От Генри она не могла иметь ребенка, пока они не поженились. И дело даже не в том, что был бы ужасный скандал. Они встретились только в конце тысяча девятьсот четвертого года, когда Кэролайн приехала в Лондон. Поженились они в тысяча девятьсот пятом, вскоре после знакомства.

— Так может быть, она была замужем до этого? И привезла с собой ребенка?

— Нет, мне кажется, не привозила. Лучше, конечно, тебе поговорить о этом с Мэри. Насколько я знаю, когда Кэролайн, богатая наследница, приехала из Нью-Йорка, ей был двадцать один или двадцать два года. Почти сразу выскочила за аристократа, вот и вся история.

Я киваю, ощущая странное разочарование.

— Что, если это ребенок ее друзей? Возможно, она была его крестной. Кто знает? — продолжает мама.

— Может быть, — соглашаюсь я.

Взяв у нее фотографию, подношу ее к самым глазам. Я пытаюсь рассмотреть, нет ли обручального кольца на левой руке Кэролайн, на безымянном пальце, но кисть ее скрыта за складками светлого детского платьица.

— Ты не возражаешь, если я оставлю ее у себя? На время?

— Конечно бери, детка.

— Я тут… я читала кое-какие ее письма. — Письма Кэролайн — отчего-то мне неловко в этом признаться. Так же неловко бывает читать чей-то дневник, даже после смерти человека. — Ты привезла фамильное древо? Там было письмо от какой-то тетушки Б.

— Вот оно. Но, боюсь, со стороны Кэролайн сведений очень мало. По-моему, Мэри больше интересовала линия Кэлкоттов, а все записи, касающиеся семьи Кэролайн, остались, конечно, в Америке.

О Кэролайн в родословной нет вообще ничего, кроем имен родителей. Ни дядюшек, ни тетушек — совсем маленькая веточка, торчащая в сторону, перед тем как Кэролайн присоединилась к основному древу в тысяча девятьсот пятом году. Кэролайн Фитцпатрик, так ее звали.

Я еще какое-то время изучаю надпись с ее именем, хотя и сама не могу понять, к чему мне все это.