Наследство
Шрифт:
— Что? — выдыхает Бет. Она глядит на меня, как змея, готовящаяся к нападению.
— Гарри — тот самый Гарри, с которым твой сын провел всю рождественскую неделю, — это наш кузен Генри.
Господи, как же я хочу поскорее снять с нее груз, я хочу ее исцелить! В наступившей тишине я слышу ее дыхание. Легкое трепетание воздуха, исходящее от нее.
— Это неправда, — слышен шепот.
— Правда, Бет. Чистая правда. Я в это верю. Динни никому не сказал, что там случилось, вот Микки и подумал, что это дело рук Динни,и они побоялись, что его будут судить, заберут из семьи…
— Нет, нет, нет!Все это полный бред! Я убилаего,
Бет повторяет это уже тише, спокойнее, словно испытывает облегчение от того, что эти слова наконец вырвались наружу.
— Нет, ты не делала этого, — настаиваю я.
— Но… я бросила камень… он оказался таким тяжелым! Я бы ни за что не сумела такой бросить! Даже Генри не стал бы бросать такой большой. Но он меня вывел из себя! Он такменя разозлил, я просто хотела его остановить!Он так высоко полетел, — снова шепчет она.
Теперь я все вижу. Наконец, наконец. Как все это было. Девочек не учат бросать камни как надо. Она вложила в бросок всю силу, но слишком быстро выпустила камень из руки, и он взлетел слишком высоко. Мы не смогли проследить за его полетом в ослепительном летнем небе. Генри уже дразнил ее, высмеивал ее неуклюжий бросок. Он уже хихикал, когда камень вернулся, упал сверху и ударил его по голове с ужасным, нехорошим звуком. Громким и нехорошим. По этому звуку мы в то же мгновение поняли, что произошло нечто ужасное, хотя и ни разу не слышали его раньше. Звук пробиваемой плоти, удар камня о кость. Даже сейчас меня начинает мутить при воспоминании об этом звуке. Будто только сейчас я слышу его впервые, и только сейчас все во мне восстает против того, что произошло. А потом вся эта кровь и его остекленевший взгляд, и я отчаянно пытаюсь выбраться из воды, и мы бежим прочь. Все фрагменты картины собрались, и я помню. Наконец.
— Так я его не убила? — шепотом спрашивает Бет, впиваясь глазами мне в лицо, пытаясь прочитать по нему, правду ли я сказала.
Я мотаю головой, улыбаюсь ей:
— Нет. Ты его не убивала.
На лице Бет проступает облегчение, медленно, неуверенно, она словно не решается мне поверить. Я крепко ее обнимаю и чувствую, что она тихо плачет.
Позже я отправляюсь в лагерь. Уже день, солнце пробивается сквозь туманную дымку. Появляются первые проблески неба — прозрачные, ослепительные клочки, — и я чувствую, как что-то вливается в меня, переполняет. Это странное чувство, оно может превратиться во что угодно. Может стать радостью. Возможно. Я присаживаюсь рядом с Гарри на ступеньки его фургона. Спрашиваю, что он делает, и он, хотя и молча, раскрывает ладони и показывает мне. В одной руке у него маленький перочинный ножик, в другой — кусок коры, на котором нацарапаны геометрические фигуры, кривобокие, налезающие одна на другую. Сейчас Гарри кажется мне удивительным, настоящим чудом. Я пытаюсь взять его за руку, но он отодвигается, не хочет. Я не настаиваю. Это чудо. Что Генри мог вырасти и стать вот этой доброй душой. Что это? Последствия травмы или, может быть, удар Бет что-то выбил из него? Озлобленность? Детскую заносчивость, агрессивность? Все низменное, все наследство Мередит, всю ненависть, которой она его научила. Теперь он — начисто вытертая классная доска.
Не мешая ему работать, я собираю его дреды в лохматый узел на затылке, чтобы рассмотреть лицо. Я сижу, он трудится, а я гляжу ему в лицо. И медленно, постепенно проступают знакомые черты. Кое-что будто встает на место, принимает знакомую форму. Но лишь отдельные штрихи, следы. Кэлкоттовский нос, как у всех нас, с характерным сужением к переносице. Голубовато-серые глаза. Ему как будто не мешает мое внимание. Похоже, он его просто не замечает.
— Он тебя узнал, мне кажется, — тихо замечает Динни, подходя и становясь перед нами. Руки опущены вдоль тела, но кулаки сжаты, словно он ждет чего-то. И готов к этому. — В первый раз, когда вы встретились в лесу и он к тебе подошел… Мне думается, он тогда узнал тебя, вот что.
Я гляжу на Динни, но не могу заговорить с ним.
Уже смеркается, когда я поднимаюсь наверх, чтобы вытащить Бет. Она часами лежит на кровати. Привыкает. Я говорю ей, кто пришел, и она соглашается спуститься и встретиться с ним, церемонно и с благоговейным ужасом идущего на виселицу. Ее волосы, подрезанные кое-как, торчат во все стороны под странным углом, лицо неподвижное, неестественно застывшее. Думаю, ей будет стоить немалых усилий воли удержать эту неподвижность. На кухне горит свет. Динни и Гарри сидят за столом друг против друга, невозмутимо играют в карты и пьют чай, как будто мир только что не перевернулся и не опрокинул, не стряхнул все, на чем строилась наша жизнь, как отряхивается собака, вылезшая из грязной воды. Динни при нашем появлении поворачивается к нам, но Бет смотрит только на Гарри. Она присаживается поодаль и всматривается, изучает. Я наблюдаю и жду. Гарри неловко тасует карты, роняет несколько штук на стол, подбирает их и сует обратно в колоду, одну за другой.
— Он знает, кто я? — шепчет Бет еле слышным, прерывающимся голосом. Как тонкая ниточка, вот-вот оборвется.
Я подвигаюсь к ней ближе, протягиваю руки, чтобы подхватить, если что.
Динни слегка пожимает плечами:
— Проверить на самом деле невозможно. Похоже, ему с тобой… спокойно. С вами обеими. Обычно ему требуется время, чтобы привыкнуть к чужим, а тут…
— Я была уверена, что убила его. Все это время я была уверена, что убила его.
— А ты и убила, — бросает Динни. У потрясенной Бет отвисает челюсть. — Ты его ударила и оставила лежать лицом вниз в воде.
— Динни! Не надо… — Я пытаюсь его остановить.
— Если бы я не вытащил его на берег, он и был бытрупом. Просто помните об этом, когда начнете судить, что и как сделал я,что сделали мои родные…
— Никто никого не судит! Мы были детьми… мы растерялись, не знали, что делать. И ты прав, конечно, это просто счастье, что ты так быстро подоспел, Динни, — говорю я.
— Хм… счастьем это вряд ли назовешь…
— Ну, так назови это как хочешь.
Динни набирает воздуха для следующих слов, смотрит на меня, прищурив глаза, но тут Бет начинает плакать. Это не тихие слезы жалости к себе. Надрывные, некрасивые рыдания рвутся прямо из сердца. Ее рот — глубокая красная яма. Глухие стенания, почти вой, поднимаются из темных глубин, они почти осязаемы, слышать их страшно. Я сажусь, обнимаю ее обеими руками, как будто могу удержать их. Динни отходит к окну, прислоняется к стеклу лбом, наверное, единственное, чего он сейчас хочет, — поскорее убраться отсюда. Я щекой прижимаюсь к спине Бет, чувствую, как по ней проходит дрожь, передаваясь и мне. Гарри разбирает карты по мастям и аккуратными стопочками складывает их на стол. Я боюсь даже думать о своих чувствах к Динни, точнее, к той тайне, которую он хранил. К Генри, затерявшемуся в лабиринте английских автостоянок и зеленых долин, в фургонах и автоприцепах, в караванах и грузовиках — всего на шаг в стороне, но в целой вселенной от ищущих, от тех поисков, которые велись, казалось бы, тщательно, но ограничивались пристойными, аккуратными поселочками. Это для меня слишком. Я не могу этого вместить.
Немного позже мы расходимся, каждый забирает своего подопечного, чтобы уложить. Динни скрывается в ночи с Гарри, я поднимаюсь наверх с Бет. Она плакала долго, а теперь затихла. Думаю, ее разум проводит самокоррекцию — так было и у меня, ей нужно время. Надеюсь, что время — единственное, в чем она нуждается. На ее лице странное выражение, как у новорожденного младенца. Нет, оно не красное, не сморщенное. Как у новорожденного в том смысле, что ему еще только предстоит оформиться, быть отмеченным жизнью. Нежное, как у младенца. Я с надеждой замечаю, как с него исчезают тени, затравленность, страхи. Но судить пока слишком рано. Я укрываю ее одеялом до подбородка, как сделала бы мама, и она улыбается чуть-чуть ехидно.