Наследники
Шрифт:
— Ну, а что же дальше?
— Дальше? Комсомольский актив оказался дальновиднее горкомовцев. Он прекрасно понимал, что предпринималось в стране. Партия приобщала комсомол к своим самым большим делам — поручала строить заводы, электростанции, магистрали, осваивать целину. Поэтому на конференции ошибка горкома была исправлена.
— Вот видите! У нас же…
Быстров остановил Анатолия:
— Подожди минутку. Выслушай до конца. Горкомовцы со мной тогда поступили, конечно, крутовато, нужды большой в этом не было. Но в какой-то мере они были и правы. Мы действительно подзапустили тогда дела, кроме комбайна, знать ничего не хотели. Обрати внимание на следующее.
Снегов вздохнул.
— Ну вот и вы тоже не удержались, чтобы не прочесть мне лекцию, не разъяснить мои так называемые заблуждения. А я думал, что вы-то уж поймете меня. Что ж, видимо, не в свои сани сел Анатолий Снегов. Задачу комсорга ЦК на «Химстрое» я представлял себе несколько иначе.
Быстров, прищурясь, с улыбкой заметил:
— А что, для комсорга ЦК есть какие-то особые задачи? С людьми работать — вот наш с вами долг и обязанность.
— А я и работаю с ними. Но понимаете, в няньки я все-таки не гожусь. С соской к каждому бегать не могу. Из коротких штанишек начинающего комсомольского работника я уже вырос. Может, кто другой и бегал бы, а я не буду. И прежде всего потому, что считаю это нецелесообразным. Так что извините, но я не согласен с вами. Ребята ошибаются потому, что неопытны, а вы, видимо, потому, что на вас давит груз прошлых лет.
Снегов встал. Лицо его горело, он вытирал платком вспотевшие от волнения руки. Где-то в глубине души упрекал себя за то, что так резко говорил с Быстровым, но, почувствовав, что тот берет сторону ребят, не мог себя сдержать.
— Ну что ж, если я ошибся, то буду только рад этому, — спокойно ответил Быстров. И добавил, как давно обдуманное и решенное: — На днях мы с вами поедем в ЦК комсомола. Проясним наши споры. Да и помощи попросим. А то шефы что-то редкие гости на «Химстрое».
— Что ж, давайте съездим. Хотя мне все и так ясно.
Быстров сумрачно посмотрел на него:
— Завидую тебе, Анатолий. А вот у меня такой ясности, к сожалению, нет.
Глава XX. Под родными крышами
Как-то утром, к удивлению Натальи Федоровны, Алексей не встал, как обычно, рано. Было слышно, как Сергей возится в своей комнатушке с гантелями; вот и Старозаводская вся проснулась, кое-кто уже идет на работу, а старший все валяется в постели. Наталья Федоровна постучала в комнату:
— Ты что, Алеша, прохлаждаешься? Или захворал?
— Нет, нет, все в порядке. Просто
— Встал. Красоту наводит. Пожури его, по полчаса у зеркала возится. Будто девка на выданье.
Когда Алексей вышел, Наталья Федоровна хлопотала в кухне. Он посмотрел на мать, и сердце у него горестно сжалось. Дома Алексей бывал редко и помалу и не замечал, как неумолимо старела мать. Когда-то полная, широкоплечая женщина стала худенькой и легкой, ситцевый халат висел на ней, будто с чужого плеча. Но больше всего его поразило лицо: худое, желтоватое, белые, аккуратно причесанные волосы резко оттеняли его болезненную худобу. Алексей подошел к матери, взял ее морщинистую, сухую руку и приложил к щеке.
— Мама, что с тобой? Ты больна? Выглядишь неважно…
— В такие годы, сынок, всегда что-нибудь болит.
— Может быть, врача прислать? Или, хочешь, я попрошу, чтобы тебя обследовали? В нашей поликлинике чудесные доктора.
— Да нет, сынок, не беспокойся, не такая уж я плохая. А сердце-то болит у меня ты знаешь отчего.
Алексей гладил ее руку, с мягкой улыбкой смотрел на родное морщинистое лицо.
— А ты выбрось из головы свои заботы. Придет время, все встанет на свое место.
Алексей прекрасно знал, о чем сокрушается мать. Она много раз ворчливо жаловалась ему, что ей тяжело вести хозяйство, обслуживать двух таких здоровенных мужиков, что давно уже пора Алексею решить с семьей. Об этом она напоминала при каждом удобном случае.
— И почему таких, как ты, на партийных должностях держат? Я бы непутевых да неустроенных на пушечный выстрел не допускала до людских дел. Человеку четвертый десяток пошел, а он все в холостых ходит!
— Исправлюсь, честное слово, исправлюсь, мама, я уже осознал.
— Все шутишь, а я всерьез. Старая я, Алешенька, очень даже старая, умру и внуков не понянчу.
— Ничего, Серега это упущение поправит.
— А ну тебя. Непутевый ты человек, Алексей. До седых волос скоро доживешь, а ума ни на грош. Он совсем еще юнец, а ты женить хочешь.
Кое-как успокоив Наталью Федоровну, Алексей пошел к Сереге. Тот стоял у стенного зеркала, тщательно круглой щеткой холил свои упрямые быстровские волосы. Расчесывал долго, старательно, методично. Слышалось даже легкое потрескивание. Потом парень взялся за лицо. Мазал какой-то мазью, втирал, снова мазал. Алексей терпеливо наблюдал за этой процедурой. Затем спросил:
— И сколько же времени уходит у тебя на это?
Сергей, сначала не заметивший брата, смутился.
— Гигиена — мать здоровья.
— Так то гигиена, а это, извини, пижонство.
— А ты что, хочешь, чтобы я не стригся и не мылся? Чтобы зарос, как битник?
— Все хорошо в меру. Времени твоего жалко.
— Ладно, брательник. Не будем обсуждать эту тему. Пойдем завтракать, а то Федоровна, поди, уже ворчит.
— Пойдем, пойдем. Потом на завод отправимся.
— Да? Какое-нибудь дело к нам у «Химстроя»?
— Особых дел у «Химстроя» к вам нет, а у меня есть. Хочу заглянуть в цехи, старых товарищей повидать.
— Правильно, давно пора, — одобрил Сергей.
…И вот они идут на завод. Снова, как когда-то, Наталья Федоровна смотрит из окна им вслед. Но только она теперь не может издалека узнать, кто из Быстровых старший. Да, подрос, основательно подрос Серега. Он шел не как когда-то, подпрыгивая и семеня, чтобы приноровиться к шагам Алексея. Шел неторопливо и степенно, взрослый, самостоятельный человек. И шаги его были такими же широкими, уверенными и твердыми, как у старшего Быстрова.