Наследники
Шрифт:
— Я тебе, барин, не жеребец, а моя женка не кобылица! — гневно выкрикнул он, и глаза его потемнели.
— О, о! — захрипел в изумлении Демидов. Выпученными глазами он удивленно разглядывал крепостного.
— Ты что сказал, леший! — приходя в себя, зашипел Прокофий и темной тучей надвинулся на мужичонку. Мастерко не испугался, не отвел гневных глаз.
— Не трожь нашей чести, хозяин! — закричал он. — Мы хоть бедные и подневольные, а русские люди, и не след тебе нас позорить! — с гордостью закончил он.
— Ты что мелешь,
— Есть! — твердо ответил мастерко. — Ее и за деньги не купишь! Не трожь, отойди, а не то не ручаюсь за себя! — пригрозил он, и глаза его забегали в поисках дубинки.
«Чего доброго, очумелый схватит топор да по башке!» — струсил Прокофий.
Стоя на пороге, он пригрозил:
— Погоди, я тебе честь выпишу на мягком месте! Эй, кто там? Слуги!
Толпой набежали дворовые. Указывая им на мужичонку, Демидов закричал:
— На конюшню поганого да закатить ему двести плетей по чести!
Глаза его злобно сверкнули. Стряпуха в этот миг вцепилась в своего мужа.
— Не дам бить! Не дам истязать! Он у меня золотой человек! — заголосила она.
— Ты брось, баба! — прикрикнул на нее Прокофий. — А то и тебя отстегаю за милую душу! Прочь ее!
Холопы, вывернув мастерку руки назад, повели его на конюшню, а следом за ними устремился и Демидов.
Только растянули ершистого мужичонку на колоде и замахнулись плетями, как в распахнутые ворота нежданно торопливо вошел священник — высокий костистый детина в долгополой мятой рясе.
— Стой, что вы делаете, господин! — бросился он к заводчику. — Да это самый лучший колесник на Камне!
— Бей в чертово колесо! — не слушая попа, закричал Демидов.
Но священник не отступил. Он загородил собою мужичонку и сказал с жаром:
— На тысячи верст кругом на его колесах и руду и уголь возят! Золотые руки, поберечь надо!
Вдруг глаза Прокофия стали шалыми. Вихляясь, он приблизился к попику и с ядовитой улыбкой предложил:
— Заступа? А коли так, сам ложись за него!
Плюясь и ругаясь, хозяин трижды обошел вокруг обескураженного священнослужителя и снова предложил:
— Ну, что раздумываешь? Скидывай портки и ложись!
— Ваша милость, вы предлагаете несуразное! — поклонился хозяину священник. — Увольте труженика от наказания. Сами потом не пожалеете!
— А, не можешь за него плети принять? — вскрикнул Прокофий. — А сто рублей хочешь в кису?
— Ваша милость, поберегите достояние ваше для неимущих!
— Триста хочешь? — перебил Демидов.
— Напрасно испытуете, сударь, — снова поклонился священник. — А сего отменного умельца отпустите! Умен, золотые руки, не скот он!
— Пятьсот, батя! Крайняя цена. Ложись за него! Э-гей!..
Священник вспыхнул, невольно сжал кулаки. Мужики понимали, кипит попик. Но и пятьсот рублей — неслыханные деньги! Холопы закричали иерею:
— Батюшка, за пятьсот
Оскорбленный иерей овладел собой, тряхнул головой.
— Что за словеса непотребные! — воскликнул он. — На меня сан возложен, честью человека не торгую, хоть сир и убог я. — Он решительно подошел к Прокофию: — И вас, сударь, покорно прошу не смущать малых сих. — Он протянул сильную, но дрожащую от волнения руку и хотел отвести заводчика в сторону. Такая неожиданная настойчивость попика привела хозяина в ярость. Он проворно выхватил у конюха плеть и стал хлестать священника.
— Не учи меня, кутейник! Не суйся, попович! — приговаривал Демидов.
Холопы застыли в страхе. Боязнь перед хозяином парализовала их. Прокофий, забыв о мастерке, отхлестал попа плетью и довольный вернулся в хоромы. Утолив голод и отдохнув после обеда, он долго бродил по кабинету. Сумерки крались в окна. Прокофий вздохнул.
«До чего настойчив он!» — с огорчением вспомнил о священнике и велел позвать его.
За окном потухала заря, ее красные отблески меркли на каменных стенах мрачного кабинета. Прокофий одиноко сидел в глубоком кресле, когда приглашенный переступил порог и смущенно остановился у двери.
— Проходи, батюшка, — ласково пригласил его Демидов.
— Благодарствую, — мягким голосом отозвался священник и поклонился хозяину.
Заводчик заставил гостя сесть в кресло. Своим пристальным взглядом он привел его в большое смущение. Наконец Демидов прервал молчание и спросил иерея:
— Это вас, батюшка, мой покойный дядя Никита Никитич заставил повенчать мертвяка с девкой?
Священник печально склонил голову, глухо отозвался:
— Что вы, благодетель наш! Николи того не было… Одни поклепы на моего предшественника. Стар и убог он был, вот и обижали его…
Демидов снова замолчал; тихо барабанил длинными пальцами о поручни кресла. Иерей терпеливо выжидал. Лицо его было скорбно. Священник незаметно, но тщательно подобрал под рясу истоптанные, рваные сапоги. Во всей одежде молодого сельского попика проглядывала нескрываемая бедность. Прокофий удивленно разглядывал иерея, думал: «Экий человек, сам нищ, а горд!»
Он поднял голову и в упор спросил гостя:
— Плохо живете, батюшка? Сколько ребяток имеете?
— Ничего живу, — сдержанно ответил священник. — Бывает и того хуже. Вдовый я, детьми господь не благословил.
— Отчего ж бедно живешь? — не отступал Демидов. — За требы с народишка ведь получаешь?
— Народишко нищ, что с него взять? Грех один! — все тем же сдержанным тоном ответил иерей.
Прокофий встал, прошелся по горнице. Став против священника, он снова заговорил мягко и тихо:
— Перед вами я согрешил, батюшка: обидел ныне вас.
— Бог простит, а я уж о том забыл.
«Экий покорный! — морщась, подумал Демидов. — Не к добру сие покорство».
Повысив голос, заводчик сказал иерею: