Наследники
Шрифт:
— Ни нам, ни Демидову!.. Ой, жги!
Яркий пламень осветил хоромы, потянуло густым едким дымом и разом занялось. Словно кто могучий одним широким махом развернул в небе алый полог: огненные вихри, осыпая людей искрами, рванулись в кромешную тьму. Кругом посветлело. Веселое пламя заплясало по кровле. Из мрака выступили заплоты, сторожевая башня над заводскими воротами, прикыштымские леса и горные громады.
А по задворью, по сараям, по тайным закуткам шарили неугомонные люди, разбитные заводские женки: искали злыдня-приказчика, но Селезня и
Хмурые плотинные мужики углядели в укромной светелке золотоголовую Юльку, схватили ее и выволокли на площадь. Сотни рук потянулись к девке, рвали платье. Яростно закричали женки:
— На тын гулящую! На слезах наших раздобрела, демидовская кобылица!
— Катеринку загубила!
— Мы пот проливали, ребятенки без молока мерли, груди у нас от голодухи отощали, а она в пуховиках отсыпалась!
Юлька вскрикнула, закрыла лицо руками:
— Иезус-Мария…
Куда она ни устремляла взор, всюду ее встречали колючие, злые глаза, гневные лица. Живое человеческое кольцо все теснее сжималось вокруг. Простоволосая, оборванная, она, шатаясь, шла, куда ее вели.
— На ворота ее! — голосили женки.
В багровом отсвете пожара четко темнели заводские ворота. Кто-то расторопный уже ладил петлю. Толстая веревка, как змея, кольцом извивалась под ветром.
— Иди, иди!.. — все сильнее толкали Юльку. — Иди, краля!
Вот и ворота. Бледная, истерзанная, молодка упала на колени, залилась слезами.
— Давай, что ли! — закричал невидимый человек с вышки, и тут снова десятки рук потянулись к Юльке…
Но в ту минуту, когда она в ожидании конца закрыла глаза, толпа покорно раздалась в стороны: под воротами вырос коренастый Перстень.
— Стой! Не трожь, братцы, то моя добыча! — заслонил он грудью подружку Демидова.
— Молись, блудница! — резко крикнул кто-то в толпе.
— Не сметь! Не сметь! — закричала она и вцепилась в бороду Перстню. — Одумайтесь, что вы делаете? Наедет пан и с вас живых кожу сдерет!
— Ну, на это руки коротки! — перебил ее дерзкий голос. — Ишь вцепилась, как оса, в волосы!
— Хамы! Хамы! — закричала Юлька, рванулась, но твердая рука Перстня удержала ее.
— Ты загубила мою жизнь, искалечила мою невесту. Ты как дурная трава среди поля. Пора! — Он схватил полячку за руку, поднял с колен и потащил за собой.
Работные расступились, дали им дорогу к яру. Кому, как не ему, Перстню, казнить поганую девку за поруганную любовь?
Стоя на крылечке храма, отец Савва приводил работных к присяге. В длинных руках он держал образок и говорил каждому подходившему:
— Клянись именем господа бога верно и по гроб жизни служить государю нашему, всероссийскому императору Петру Федоровичу!
Подходивший вторил скороговоркой словам попа, трижды крестился и прикладывался к темному лику Спаса.
Никто сгоряча не заметил: в суматохе поп не разглядел и держал Спаса вниз головой. Только мастерко Голубок, положив истово крестное
— Владычица святая, да как же так?
Придвинувшись к отцу Савве, мастерко дернул его за подрясник.
— Батюшка, гляди, никак господь бог перекувырнулся! — прошептал он попику.
Савва, не смущаясь, перевернул образ.
— При такой кутерьме и у господа голова закружится, — пробасил поп и позвал: — Подходи к присяге!
Принявшие присягу шли к Перстню. Годных и сильных мужиков он верстал в казачье войско. Каждому поверстанному давал кому ружье, кому самопал, кому пику.
В заводской конторе вскрыли сундуки, выгребли рублевики и сдали на общую пользу. Долговые книги свалили на площади и сожгли при всем народе.
— Отныне расквитались с Демидом. Был груз тяжкий, немало через него пролито крови под плетью, ныне только угольки и пепел! — сказал Перстень.
В горах и на дорогах легли глубокие снега, завыли метели, но край, как никогда, ожил. По ночам в небе вставали зарева пожарищ, горели заводы и русские селения. По дорогам рыскали башкирские конники; настигая возмутителей, проходили екатерининские солдаты, давая битвы полковникам Пугачева. Кыштым лежал среди гор, с минуты на минуту готовился к бою.
В эту пору в Кыштым прискакал гонец от самого царя Петра Федоровича. Под ним гарцевал добрый белый конь. На всаднике надет красный казацкий чекмень и высокая казацкая же шапка. Но что за диво, лицо прибывшего завешено сеткой из конского волоса. За плечами конника ружье, за поясом пистолеты, в руках плеть. Осанка у всадника горделивая.
Митька тревожно разглядывал гонца.
— Кто же ты в самом деле? — пытливо спросил он. — Николи ранее тебя на заводе у нас не видели. И лицо свое укрыл. Чем докажешь, что ты и есть посланец от государя Петра Федоровича?
Гонец не обиделся.
— Эх, Митрий, Митрий, трудно меня ныне узнать! — послышался из-под сетки знакомый голос. — Состарился я, да к этому царицыны слуги-дворяне да тюремщики вот Что со мной сробили! — Он легким движением поднял сетку.
У человека оказались рваные ноздри, но глаза и лицо знакомые.
«Вроде как бы с каторги сбег! — подумал Перстень и силился вспомнить: — Где же я его видел?»
Так и не мог узнать он конника.
— Был я малость после шуваловского завода на послуге у Демидова, да сбег после того, как Прокофий с дядькой-паралитиком травили людей…
— Хлопуша! — вдруг радостно вскрикнул Перстень.
— Он самый! А что послан сюда из Берды, есть грамотка…
Он соскочил с коня и обнялся с Митькой.
— Ну, милый человек, государю пушки надобны. Кто у тебя может их отлить? И сколько можно наготовить припасов к ним — ядер?
— Будут и пушки и ядра! Спасибо, что примчал, научишь нас уму-разуму!
— Веди на завод, показывай! — попросил Хлопуша и, сопровождаемый толпой работных, пошел к литейным…
Тут и вспомнили о старом умельце-пушкаре. Призвали Голубка в контору и предложили лить пушки.