Наследники Фауста
Шрифт:
Знакомая дверь, знакомые сени, крутая лестница в спальню, знакомая кровать… Незнакомым было только лицо на подушке.
— Мария! — Доктор Майер обернулся от окна. — Откуда ты взялась?
— Мне сообщили… — Я медленно, шаг за шагом, подходила к кровати, и чувствовала, что начинаю дрожать.
— Кто? Кто был этот доброхот, скажи мне, будь любезна, — он очевидно гневался, но умерял голос, и это, как и завешенное окно, и одинокая склянка с питательным отваром — его дают больным, чей желудок не принимает иной пищи, и некоторые инструменты, собранные и вымытые, — все означало одно и то же. — Я полагал тебя умнее. Хоть бы небо валилось на землю,
Я не слушала. Передо мной была не моя приемная мать, но страшный призрак, «лицо Гиппократа», сиречь лицо умирающего, описанное Гиппократом. Желтоватая кожа обтянула лоб и впалые виски, закрытые глаза ввалились, губы посинели… И сами черты словно другие, я не могла их узнать, как если бы неверно запомнила. «Здравствуйте» и «добрый день» не шли с языка.
— Тетушка Лизбет?..
Глаза открылись. В них лежала тень.
— Ты. Мария. Я тебя ждала… Сядь сюда.
Я села на край постели. Рука ее высовывалась из-под одеяла, и пальцы обрывали с него невидимые волоски. Один за другим. Или же это просто судорога. Меня трясло, и слезы наворачивались на глаза. Здесь умирала не та, кто называла меня постыдными прозвищами и до полусмерти морила работой, а та, кто ставила перед маленькой Марихен тарелку с похлебкой, прижимала гроши к моим синякам, укрывала и крестила меня на ночь. Я вспомнила об этом, когда оказалась от нее далеко, а теперь она умирает.
— Я грешна… виновата перед тобой.
— Не говорите так. Вы ни в чем не виноваты, мамочка Лизбет, я люблю вас, и всегда любила, — я шептала и давилась слезами, сама себе удивляясь — куда пропала ненависть, заставлявшая меня сжимать кулаки и придумывать самые обидные слова, которые, дайте срок, я ей непременно скажу? Ненависти не было.
— Ты знаешь…
Я ждала продолжения.
— Ты все уже знаешь?
— Знаю? О чем?
Она повернула голову, чуть подняла руку, коснулась ледяными пальцами моей щеки.
— Серьги. Значит, ты их взяла… только эти… зачем?..
Коралловые сережки моей родной матери, из шкатулки Дядюшки.
— Это муж подарил, — я соврала не задумываясь, ведь перстень с кораллом, что был у меня на руке, в самом деле подарил муж.
— Он был здесь. Он тебе… если не сказал, то спроси… я не могу… Дом этот будет твой. Деньги, ты знаешь, где. Возьми. Все твое.
Не помню, отказывалась я или благодарила, а потом учитель взял меня за руку, платком вытер мое лицо, поднял с колен и вывел из комнаты. Внизу он повернул меня к свету и строго спросил:
— Как ты себя чувствуешь?
— Я? Хорошо, все в порядке, спасибо. Спина немного болит, но это оттого, что мы долго в дороге…
— Так, доигралась. Девушки! — Эта — твоя служанка?.. Сестра?! Ах, мужнина сестра, прошу меня простить… — (Я еле вспомнила, что теперь Янке следует быть не сестрой мне, а золовкой — какие сестры у безродных?) — Берите ее под руку, барышня, поведем ко мне. Здесь ей оставаться нельзя.
Я оперлась на Янкину руку, не вполне понимая, зачем надо куда-то идти — мне хотелось лечь. При чем же тут поясница, разве там должно болеть, когда… Но боли усиливались, и я ощутила смутный страх: вдруг и в самом деле произойдет то, чем меня пугали…
— Ну, кто? Кто у тебя, говори, молодая маменька!
Я слышала бодрый голос повитухи, другой женский голос, весело сказавший: «Да она не разглядит, поднесите поближе!», Янкин смешок и плеск воды; видела маленькое
— Сын. Иоганнес.
— Ого, прямо-таки сразу Иоганнес! На-ка, вот тебе твой Иоганнес, подержи у себя, пока я пеленки расстелю.
Мой сын был мокрый, горячий и такой маленький, какими, казалось мне, не бывают человеческие существа, и он прильнул ко мне так доверчиво, как до сих пор никто на свете. Потом его забрали и на все мои вопросы со смехом отвечали, что позаботятся о моем ребятенке как нельзя лучше, я могу спать спокойно, небось не бросят на улице. Говорили так, вряд ли злобно намекая, едва ли они знали, кто я есть, и не все ли равно? Роды продолжались десять часов, и меня сморил сон.
Когда я открыла глаза, рядом со мной был господин Майер. Совсем как в детстве, когда я болела крупом и, очнувшись от жара, увидела его, а он улыбнулся краешком губ и сказал по-латыни: заманила меня в гости, притворщица, — нарочито серьезным тоном, чтобы тетушка Лизбет думала, что он говорит сам с собой о важных медицинских материях…
— Все у тебя хорошо. Твой сын спит, как проснется, приложим к груди. Двух недель не дотерпел, если ты верно мне все сказала, а какой красавец! Вставать тебе пока не надо, но если хочешь есть или пить, только скажи.
— Тетушка Лизбет — что с ней?
Господин Майер поколебался, затем сказал твердо:
— Тетушки твоей больше нет. Она скончалась этой ночью. Я скрывал от тебя ход ее болезни, так как боялся… того, что ты в самом деле вытворила. А теперь больше не думай об этом, отныне твое занятие — ребенок.
— Да, я знаю. Хорошо, не буду, — покорно ответила я. Да, отныне я не сама по себе, отныне я — мать, и привыкать к этому титулу было трудно. Я вспомнила высокую кровать, застеленную чистым, и потом страшное круглое кресло для рожениц. То, чего я втайне боялась, так быстро осталось позади, а что было впереди? Теперь я, судя по всему, лежу в доме учителя, и тут же где-то мой ребенок, и едва ли госпожа Майер от всего этого в восторге. Не слишком-то она меня любила, пока я была девицей-прислугой, с чего бы ей обрадоваться замужней Марихен, то ли докторше, то ли соломенной вдове, которая свалилась к ней в дом со своим дитятком от неизвестного мужа?..
— Господин Майер, я хотела бы перебраться… в свой дом.
— Ну, только не сию минуту. Тебе нельзя вставать. Завтра, если захочешь, переберешься.
Глава 7
Самое любопытное — индейские травы, и тут мне не найти лучшего наставника, чем госпожа Исабель. Она использует растения иначе, чем медики и знахари Старого Света, и не в том дело, что травы иные, а в том, что многие из них действуют не на тело, а на душу. У этого дикого народа медицину трудно отделить от веры, и если препарат, влияющий на тело, изменяет состояние души, то здесь не обходится без демонов и богов, или же богов-демонов — злых и жестоких не менее наших бесов, но у них не зазорно просить помощи благочестивому лекарю. Нам это странно, как если бы германский медик, изготовляя снотворное или укрепляющее, призывал ангелов и архангелов. (Впрочем, ведь и церковное вино пьянит, а ладан заставляет биться сердце, и святые у католиков считаются покровителями различных недугов… но лучше оставлю эти домыслы.)