Наследники Фауста

Клещенко Елена Владимировна

Никогда не любила мед, но теперь, когда отжимала его из сот и готовила сладкую воду, попробовала каплю. Приторный вкус и на сей раз показался мне неприятен. А служанкам скажу, что ем его сама.

Раствор в колбе помутнел и приобрел отвратительный запах разложения, но гомункул был живехонек. Я осторожно вылила буроватую жижу в ночной горшок и ополоснула колбу изнутри, радуясь про себя, что запаслась листочками мяты, отбивающими тошноту. Гомункул распластался в свежем растворе, по обыкновению заглатывая его и пуская пузыри. Я похвалила себя за терпение и выдержку, но меня-таки мутило, и противная

медовая сладость во рту забивала мятную горечь, и мне казалось, что именно от этого я не могу ухватить некую важную мысль.

Ну что, разузнала?

— Да.

Поняла что-нибудь?

— Поняла, что могу послать к дьяволу господина Хауфа.

Вот уж этого делать не следует! Язык подвяжи веревкой, никакой брани, держись вежливо и кротко. Он опасный человек, я тебе говорю…

Ты мне говоришь. Точно молния блеснула перед глазами, наконец-то я поняла. Вкус меда — это не я его чувствовала, он сообщал мне этот вкус, так же, как я видела образы, посланные им, и ощущала его страдание и гнев. И первый раз это было в первую нашу встречу, когда он просил меня о милости. До того, как я исполнила его просьбу. Следовательно, он вкушал мед и прежде. А теперь, умница, сложи два и два: бестелесные духи (по крайней мере иные из них) могут видеть то, что видим мы, могут страдать и гневаться, но они не едят земной пищи. Душа моего гомункула прежде обреталась в человеческом теле.

— Так кто же ты?! Прости меня, я только теперь догадалась…

Вывод из неверных посылок. Почему бы тебе не предположить, что я вырос в медовом растворе, в том самом, который потом пересох и едва не привел меня к погибели? И разве ты сама не знакома с неким духом, который ест и пьет наравне с людьми?

— И ты, стало быть, демон? Но для чего бы демону принимать столь мизерабельный облик?

Мало ли как бывает. Подумай сама: меня могли принудить силой магии, или же я мог сделать это, чтобы снова искушать тебя… Да нет, нет, не пугайся. Будь я демоном, стал бы я в этом сознаваться?

Отчего бы и нет, подумала я, вспомнив вечерний переулок и Дядюшку.

Нет, нет, они не повторяют дважды подряд тот же трюк.

— А ты много знаешь о них. Ну хорошо, пусть ты не демон, так что ты за дух? Ответь, чтобы я могла тебе доверять: кем ты был до мая сего года?

И после того… Ты все равно не поймешь.

— Ответь так, чтобы я поняла! Ты каббали, флагэ, ларва?

Парацельса читала. Похвально.

— Ты был человеком?

Возможно, когда-то был.

— И тебя силой магии принудили войти в гомункула?

Нет, я выбрал это сам.

— Да ты издеваешься надо мной! Самому обречь себя на прозябание в этой колбе?!

Бывают участи и похуже, бедная ты девушка. Много хуже, чем ты способна вообразить. Пусть это останется скрытым от тебя. Счастливы смертные, пока не придет смерть.

— И я должна затрепетать и поверить?

Я поверила. Слова о «худшей участи» сопровождал глухой страх, так похожий на мой собственный, когда колечко сжимало палец.

— Но как я могу узнать,

что ты желаешь мне добра? Откуда следует, что я должна и далее приносить тебе воды с медом, а не швырнуть, к примеру, об пол этот сосуд?

Из того именно факта, что я не хочу быть убитым, а это будет первое, что сделает господин Хауф, войдя сюда. Тебе я доверюсь с охотой. Ты умна и любознательна.

— Благодарю за похвалу.

Это не похвала. Но я хочу, чтобы этот дом оставался твоим.

— Моим. — Сердце болезненно сжалось. — Скажи, гомункул, кто бы ты ни был, раз уж ты знаешь так много, — что с моим мужем? Когда он вернется ко мне?

Да ты воистину любишь этого дурня. Хотел бы я и сам увериться, что с ним не стряслось ничего ужасного, но боюсь, он придумал себе дело не по силенкам. Я не могу узнать это, я же не провидец. Если хочешь, попробуй сама или позови свою маленькую ведьмочку. Ты видела здесь магический кристалл?

— Нет…

Дурочка! Видела, да не признала! — Оплавленный кусок стекла в сундуке; я решила, что он остался от стеклодувных дел хозяина. Совсем небольшой и некрасивый, меньше моего кулака, неправильной формы, с пузырями и трещинами, совершенно не похожий на тот, что был у Дядюшки.

Так и следует, чтоб был непохож. Хозяин был не дурак. Сегодня отдохни сама и дай мне отдохнуть. А завтра поучу тебя. У тебя должны быть способности, если ты удалась в него.

Но назавтра мне стало не до уроков ясновидения. Господин Хауф пришел снова. Я приняла его, с трудом скрывая злорадство, дождалась, пока он заговорит про обыск, а затем выложила свой козырь. Его перекосило.

— Как вы узнали об этом?

— Странный вопрос, мой господин. От нотариуса, заключившего сделку.

— А вы сметливы, дорогая госпожа, не ожидал в юной особе встретить такую смекалку… Это ваш супруг вам посоветовал?

— Нет.

— Вы получали от него известия?

— Нет, мой господин, не получала.

— И, верно, начали уже беспокоиться о нем?.. Ну конечно, начали, как подобает любящей жене. Думаю, я могу вам помочь.

— Вы?

— Да, именно я. Волею судеб я узнал, что почтенный господин Вагнер присоединился к аугсбургской экспедиции в Венесуэлу, в должности корабельного врача.

Сказав это, он откинулся на спинку стула и пристально уставился на меня. Я растерялась, но не слишком: в самом деле, не верить же ему сразу.

— Корабельного?.. Что такое Венесуэла?

— Земля в Новом Свете, моя дорогая госпожа.

— А не может ли быть, что вы спутали имя?

— Вы мне не верите, но, боюсь, через год или два вам придется поверить.

— Через год или два?..

— Что вы хотите, дорогая моя госпожа, само плавание туда занимает месяцы, путешествия посуху в той стране также крайне трудны, и что говорить — увы, увы! — об опасностях, которые ожидают путешественников… — Господин Хауф скорбно потупил глаза, и тут я поняла — так внезапно и отчетливо, как будто мне это шепнул гомункул — что этот человек хорошо знает моего Кристофа и ненавидит его. Не как судейский чин — убегающего преступника, хитреца, оттягавшего у города Серый Дом, и не так даже, как христианин — колдуна, но как своего личного врага… Коллеги, он сказал в прошлый раз?