Наследники Фауста

Клещенко Елена Владимировна

Другая полка. Аристотель, отец всех наук, — это святое. «Афоризмы» Гиппократа, Гален — ничего подозрительного. Арабский том. Еще один. Арабские сочинения, переведенные на латынь, — Разес, «Всеобъемлющая книга по медицине», «Об оспе и кори», Абулказис, Авиценна, что-то из этих книг я читала. Медицина и только медицина, ничего опасного — за исключением того, что все эти мудрецы мусульмане и язычники.

Стол, за которым работал мой муж. Тут все еще лежали несколько томов Иоганна Рейхлина: «De verba mirifico», «De rudimenta linguae hebraicae». Иудей он или нет? Тогда он был оправдан и

возвышен императором, и сторонники истинной веры сплотились тесней, защищая его. Однако не переменилось ли что-нибудь с тех пор и не найдена ли за ним неоспоримая вина? Каббалистика, магия чисел и слов — предмет опаснейший, это бесспорно. Да и ежели вспомнить самые недавние высказывания доктора Лютера о евреях…

Под переплет трактата о еврейском языке была вложена стопка листов. Я узнала руку Кристофа, его мелкий почерк, не менее родной, чем голос. Столбик из коротких строчек. Перечеркнутые еврейские буквы. Магический треугольник «абр-кадабра», записанный латынью: Кристоф рассказывал мне, как однажды попытался изготовить такой амулет, долженствующий, по уверению магов, исцелять лихорадку, и потерпел полную неудачу. Треугольник пересекают линии, под ним неоконченные подсчеты. Греческая ссылка, латинское имя Пифагора, рядом по-немецки: «Гром разрази, при чем тут Пифагор?» Слева странный значок, обведенный несколько раз и тоже перечеркнутый: то ли астрологический символ Девы, то ли немецкое «М».

В сундуке, что стоял под столом, были, по-видимому, собственные книги Кристофа. Там я нашла другие книги Николая Кузанского — «Idiotae» и «De docta ignorantia», Андреаса Везалиуса, «Большой лечебник ранений» Парацельса. Латинский сборник, посвященный искусству хирургии и написанный каким-то французом. Еще книга, судя по миниатюрам, тоже хирургия, но язык непонятный — французский или, может быть, английский. Маленькая затертая книжечка некоего Петера Лудера, доктора поэзии и медицины, с латинскими стихами в старом духе. Я перелистала пальцем страницы:

«У меня доброе намерение больше писать,

Но моя возлюбленная Таис вырывает из моих рук перо,

Запечатлевает на мне свой горячий поцелуй,

И поэтому откладывается начатая работа…»

Книжечку Игрока и обе книги Кузанца я взяла себе и сундук закрыла. Что я не буду жечь книг, я уже поняла. Безопаснее прикинуться незнающей, чем выдать себя, начав эту работу и не успев к их приходу. К тому же все во мне сопротивлялось повелению предать огню такие труды; я желала бы читать их, и ради этого едва не забывала о том, что нам угрожало. Я отложила в сторону только записи Кристофа и связку писем Фауста: пускай в письмах не говорилось о магии, но «куманек» упоминался неоднократно. Затем покинула библиотеку. Дом был велик, и неизведанной оставалась еще порядочная часть.

Глава 5

— Ничего опасного. Божьей волей, у почтенной госпожи отменное здоровье, — проворчал господин Майер и поднял рюмку с душистой настойкой; я ответил тем же — нельзя обижать хозяина. Докторша оставила нас, мы сидели вдвоем за маленьким столиком у окна. Покинув одр больной, доктор Майер позволил себе отчасти отступить от правил благопристойного поведения, предписанных

врачу Гиппократом. — Переруби змею пополам… Кхм. Я полагаю, причиной обморока стало сильное волнение.

Он снова воззрился на меня. Я уже успел ему сказать, что Мария жива и ей ничто не угрожает, что она находится в Виттенберге, и я — ее муж. Теперь учитель моей любимой, судя по выражению его лица, задавался вопросом: а кто, собственно, таков этот наглец, посягнувший на дитя моего духа? Достоин ли он ее руки хоть в малой мере? И как, наконец, это могло случиться?

Я рассказал ему все, произведя в уме необходимую операцию вычитания и ни словом не упомянув нечистого. Мария стала жертвой обманщика, посулившего рассказать ей об отце и матери, обманом была задержана в трактире, еле вырвалась и, боясь вернуться к благодетельнице, бежала из города с благочестивыми странниками. Таким путем она попала в Виттенберг и там нанялась на службу ко мне.

— Совершенно случайно я догадался, что она знает латынь, и заговорил с ней о том, где она жила и чему училась, и был потрясен ее умом и познаниями. Соглашусь с вами, если вы скажете, что я не стою ее.

— Это лучше, чем все, о чем я думал. — Господин Майер глубоко вздохнул и отвернулся от окна. — Вы врач, и вы, говорите, любите ее… Вагнер из Виттенберга ваше имя? А не вы ли, по случаю, произносили речь в Маульбронне пять лет назад, за Везалия и против Сильвия?

— Вероятнее всего, это я. — Пустяк, а до чего греет душу. — Вы там были?

— Не был, но видел тезисы: «Если глупец избегает порока, впадает в противный».

— Вы тоже любите Безумца?

— Я считаю, что он разумен и прав. — Господина Майера несколько покоробила игра слов «Vesalius — veasanus», употреблявшаяся чаще врагами, чем друзьями.

— О, несомненно. Жаль, не все это видят. Но дурак, который осмелился утверждать, что строение человеческого тела Божьим попущением изменилось за века, прошедшие от Галена до нас, — лишь бы не признать ошибок Галена, — это король дураков. Я не мог оставить его в покое, ведь он по дурости впадает в ересь, нет?

— Слишком именит для еретика.

Мы рассмеялись и выпили по второй.

— Но отчего же она не посоветовалась со мной, перед тем как уйти?

— Смятение чувств, — туманно пояснил я. — Надежда и потом разочарование, — слава Господу, что у нее достало силы духа спастись от этого человека! — но потом она боялась вернуться, ведь он задержал ее своими россказнями, пока не погасли огни.

— Кто был тот мерзавец?

— К сожалению, этого мне не удалось разузнать. Он называл себя Шварцем, и кое-кто в вашем городе его помнит, но никому не известно, кто он и откуда.

— Шварц… Имя вроде «Кай, Тит, Юлий» — любой человек. Жаль, ибо он заслуживает сурового наказания. Он говорил что-то о родителях Марии?

— Рассказал обычную историю о девушке, обманутой и брошенной любимым, в подробностях путался и, возможно, врал от первого до последнего слова. Имя госпожи Брандт вам ничего не говорит?

— Госпожа Брандт… Нет, не припомню. Кто она?

Я объяснил и затем спросил:

— Скажите, досточтимый коллега, а вы сами ничего не знаете об обстоятельствах ее рождения?