Наследник
Шрифт:
Злоба мягко толкнулась царевичу в виски и выплеснулась через глаза, на краткий миг соединив их невидимой связью — и у Агапия разом зашумело в голове. Стало мокро под носом, вдобавок комната поплыла, словно после крепкой медовухи…
— Как смеешь ты, чернец, учинять мне допрос!
Царевич сделал шаг вперед — и это тут же отозвалось духовнику усилившейся слабостью и болезненным трепыханием сердца.
— Пес поганый!
Горло священника перехватило стальным обручем, не давая сделать даже мало-мальский вдох, а по щекам потекли слезы. Кровавые слезы!.. От двери в
— Димитрий Иванович, прости неразумного, не бери грех на душу!..
Одно страшное мгновение женщина была уверена, что разгневавшийся царевич ее вообще не слышит — но нет, пугающая темнота в глазах резко просветлела, а на лицо вернулось привычное выражение спокойствия. Подойдя к служителю церкви (заступать ему дорогу она не решилась), наследник подобрал с пола чуть скомканный лист, бережно отряхнул, сложил, и ушел в опочивальню, закрыв за собою дверку. Духовник, словно того и ждал, тихо застонал, затем его с шумом вырвало, а у Авдотьи разом ослабели ноги — что-то теперь будет?..
— Батюшка.
Необычайно красивый мальчик, очень рослый для своих лет, почтительно поклонился великому государю Иоанну Васильевичу, выглядевшему так, словно он и не спал вовсе этой ночью. Едва заметные мешки под глазами, отчетливый запах вина, немного осунувшееся лицо с четко обрисовавшимися морщинами…
— Владыко.
Московский и всея Руси митрополит выглядел получше, но тоже утренней свежестью не блистал.
— Утро доброе, отрок. Садись-ка рядом, вопросить тебя хочу.
Подождав, пока первенец царя усядется на указанное ему место, Макарий ласково, и словно бы о чем-то несущественном поинтересовался:
— Помнишь ли ты Символ веры? Зачти мне начальные строки.
— Верую в единаго Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым. И во единага Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единороднаго, иже от Отца рожденного прежде всех век…
— Какой ты молодец. Омой руки свои и чело вон в той чаше.
Заметно удивившись, царевич все же послушно дошел до небольшой серебряной купели и немного в ней поплескался, утершись расшитым большими крестами рушником, после чего опять же вернулся на свое место.
— Хмм!..
Не дав митрополиту договорить, великий князь, всего за пару минут резко добравший жизнерадостности, мягко спросил:
— Митя, а что это за рисунки непонятные? Баловство какое, или иное что?
В руке государя прошелестел все тот же злополучный лист бумаги.
— Эту схему я сам начертал, батюшка, для леготы в учебе.
— Схему? Слово какое, дивное. Никак греческое?
Митрополит и царь коротко переглянулись.
— Да, батюшка. Бумага же сия суть роспись Посольского приказа, с указанием чинов и обязанностей всех тех людишек, кто в нем служит. Вот на самом верху думной дьяк Иван Висковатов. Рядышком, но чуть ниже, его товарищ. Под ними семнадцать подьячих, у каждого по три писца, здесь отдельно указаны толмачи…
Всего
— Довольно, сыно, довольно! Толково придумал, хвалю. И много у тебя этих?..
Иоанн Васильевич как бы приценился к новому словечку, и с сомнением его произнес:
— Схем?
— Почти для всех приказов есть, батюшка, кроме земского, разбойного и бронного.
— Изрядно, весьма изрядно.
Пользуясь образовавшейся паузой, расспросную эстафету перехватил митрополит Макарий:
— А чем это записано? Вроде и кириллица, но ни устав, ни полуустав, даже на скоропись не походит. Буквицы вроде бы и схожие, да пишутся странно, несколько незнакомых…
— А я свою скоропись измыслил, владыко — чтобы успевать записывать все наставления учителей. И цифирь арабскую тоже свою. Правда, все одно сокращать слова приходится, вот как здесь, например…
— М-да?..
— Довольно. Митя, расскажи, что там у тебя приключилось с духовником?
Царевич отвернулся от своей схемы, на примере которой показывал основные правила русского языка двадцать первого века, и положил руки на колени.
— Я вчера задержался у сестры, поэтому немного припоздал на урок божественного с отцом Агапием. Когда зашел в покои, увидел, как он ищется в моей опочивальне.
Услышав последнее, церковный иерарх задумчиво нахмурился, а светский властитель досадливо поморщился, тут же непроизвольно положив пальцы на виски.
— Он меня вопросил о найденном, я ответил. Потом сам его спросил, по чьему дозволу он переворошил все мои вещи. Он же в ответ стал лаяться на меня всяко.
Увидев, как отец опять поморщился и прикрыл глаза, Дмитрий легко поднялся, обошел стулец, на котором сидел батюшка, и охватил его виски своими ладонями.
— Ох!..
Макарий, открывший было рот для вопроса, что же было такого дальше, что духовник по сию пору лежит пластом и стонет, невольно поперхнулся — при виде того, как светлеет лицо государя. О чем-то глубоко задумался, время от времени косясь то на купель, почти до краев наполненную святой водой с самого Афона (да и сам он ее на всякий случай дополнительно освятил), то на царя, чьи морщинки разглаживались прямо на его глазах. А потом медленно, осторожно, и словно бы с опаской посетовал:
— Нога что-то разболелось… Видать, сызнова к дождю. Руки у тебя легкие, отроче, не поможешь ли?
Детская рука почти невесомо легла на правое колено. Кстати, и в самом деле вечно ноющее слабой болью — возраст, будь он неладен, возраст!.. А рука немного полежала и убралась, забрав с собой застарелую ломоту. Владычный митрополит встал, немного походил, в растерянности потыкал пальцами в лист, вглядываясь, и в упор не видя все его странные значки и сокращения.
— Давно ли ты можешь целить наложением рук, отрок?