Наследник
Шрифт:
Она потянула его за руку, и он без видимой охоты последовал за ней. Подойдя к своим, Катя представила друг другу отца и Майкла, и ей показалось, что они поздоровались так, словно были уже знакомы. Майкл объяснил, как лучше подойти к острову. Затем прошел в салон и, сев рядом с Катей, пристегнул ремень.
– Мы еще не летим, мы плывем, а вы уже пристегиваетесь, – удивилась она.
– Привычка, – улыбнулся он и протянул ей ее ремень.
Наконец буксир вытянул амфибию на рейд и перед самолетом распахнулся простор открытого моря. Засвистели мощные двигатели, и ускорение вдавило Катю в кресло. Она невольно ухватилась за подлокотник,
С высоты остров казался буро-зеленой подковой посреди лилового моря. Постепенно снижаясь, самолет сделал над ним два круга, и зеленые пятна превратились в густые рощи, а желто-бурые зигзаги оказались скалами и обрывами. Вдоль одного берега тянулись белые полосы прибоя, а в бухте на другой стороне острова вода была гладкой, темнозеленой. Отбрасывая на воду тень, амфибия приближалась к причалу, к которому прижимались несколько белых лодок.
– Нас встречают, – сказал Майкл. – Видите, какая толпа? Повезут со всеми почестями.
Катя, как ни вглядывалась, так и не увидела ни толпы, ни машин. А потом самолет накренился и круто пошел вниз к воде, и она снова вжалась в кресло – ей всегда было страшновато при взлетах и особенно при посадках.
В кормовом отсеке гидросамолета находился катер. Майкл с гостями перешли в него, и катер соскользнул на воду. Рулевой дал малый ход, и они медленно двинулись по бухте, приближаясь к причалу. А там уже видны были люди. Немного, человек десять, все в белом. Разглядела Катя и пару женщин, стоявших в стороне в черных длинных платьях, и сердце ее кольнула ревность: обе гречанки даже издалека казались стройными, красивыми, молодыми… Вот только зачем они вырядились в эти старушечьи платья?
Майкл первым поднялся на причал. Греки говорили все разом, радостно и громко. К Кате и к отцу протянулось множество рук, помогая выбраться из катера, и эти же руки подхватили ее чемоданы.
Они шли по доскам причала, окруженные радостно галдящей толпой. Перед Майклом бежал, подпрыгивая и оглядываясь, мальчонка лет семи. Хитро поглядывая на Катю, он сверкал белозубой улыбкой.
«На чем же нас повезут?» – гадала Катя, недоуменно озираясь. И вдруг все остановились, а к ней подвели ослика, рыжего, лохматого и, как выяснилось, с дамским седлом. Садиться на него было страшновато и жалко – ослик казался таким хрупким, таким слабым; вот-вот рухнет в пыль. Он недовольно покосился на Катю и потянулся мордой к ее колену. Но Майкл, прикрикнув, хлопнул его по крупу, и ослик зашагал вверх по каменистой тропе так легко, будто внутри у него скрывался мощный моторчик.
Сквозь оливковые рощи, вверх и вверх, мимо апельсиновых садов и снова вверх по узкому мостику над горной речушкой они, наконец, добрались до белого дома с голубой верандой. В человеке, который открыл им ворота, Катя с трудом узнала Андрея Кима. Небритый, в рыбацком свитере и рваных джинсах, он разительно отличался от того холеного щеголя, каким зимой приезжал в Петербург.
Еще не придя в себя после горного перехода на ослике, Катя держалась за руку отца. Майкл показывал им свой дом – скромный, но просторный, с множеством гостевых комнат и даже со столярной мастерской, и, как выяснилось позже, почти вся мебель в доме была сделана его руками.
Но больше всего Катю удивило то, что в этой глуши в сельском доме были все блага цивилизации.
Осмотрев кухню, она недоверчиво
– Здесь есть горячая вода?
– А как же.
– А для чего второй кран?
– Питьевая вода. В основной магистрали вода из скважины. А сюда поступает из горного источника. – Он подал бокалы ей и отцу. – Вы попробуйте, Николай Борисович. Не хуже нарзана.
Обойдя весь дом, они вышли на балкон, откуда открывался вид на море. На горизонте темнели едва различимые холмики далеких островов.
– Замечательное место, – сказал Катин отец, облокотившись о каменные перила и любуясь морем. Он набил трубку, выпустил облако ароматного дыма и повторил: – Да, замечательное место.
– Вы здесь живете один? – спросила Катя.
– С Андреем, – ответил Майкл. – Родных у меня нет, я рос без отца, без матери. Но так вышло, что обрел приемных родителей, а вместе с ними родню в лице целой армии кузенов, дедушек, бабушек, дядюшек, тетушек.
Снизу что-то прокричали по-гречески, Майкл, коротко ответив, соскочил с перил и подал руку Кате.
– Давайте спустимся на веранду. Скоро обед.
Как оказалось, в доме была прислуга. Невидимая и неслышная, но оставляющая после себя заметные следы. Стол был накрыт на троих. Никаких изысков, все блюда были простыми и вкусными. От вина отец отказался, Майкл тоже не стал пить. Когда же они вернулись на балкон, там уже стоял чайный столик, окруженный тремя креслами, а на отдельном столе возвышался настоящий сияющий самовар.
Все в Катиной семье были заядлыми чаевниками, и один только запах самоварного дымка доставлял ей огромное удовольствие. Майкл, как выяснилось, тоже знал толк в чаепитии. Он обошелся без китайских причуд или японских церемоний, и они смогли почаевничать по-русски, от души, с размахом.
– Дивное место! – сказал отец, вытирая вспотевший лоб салфеткой.
Майкл оглядел горы, небо, море и кивнул.
– Этот остров всегда был собственностью королевского дома. Даже в те годы, когда король был в изгнании. Как только была восстановлена монархия, здесь хотели построить резиденцию для принцесс. Но королева решила оставить все нетронутым.
– Да-а-а, – задумчиво протянул отец. – Трудно поверить, что в наше время люди вновь захотели стать подданными короля.
– Интересно, кто станет следующим президентом? – взглянула на отца Катя и сама же ответила: – Многие считают, что Деев. – И, вытянув шею к вазочкам, спросила: – А что это у вас за варенье?
– Айва, инжир, орехи, – сказал Майкл, подвинув к ней вазочки.
– Был такой общественный деятель, Василий Шульгин, – продолжая смотреть на море, начал Катин отец. – Во время Февральской революции именно он принял отречение из рук Николая II… – Сказав это, он перевел глаза на Майкла. Но тот продолжал все так же безмятежно смотреть на Николая Борисовича.
– Так вот, – продолжил Катин отец, переведя взгляд снова на море, – этот самый Шульгин писал, что однажды придет некто, кто возьмет от большевиков их решимость принимать на свою ответственность невероятные решения. Их жестокость в претворении однажды решенного. Он будет истинно красным по волевой силе и истинно белым по задачам, им преследуемым. Он будет большевик по энергии и националист по убеждениям. У него нижняя челюсть одинокого вепря и человеческие глаза. И лоб мыслителя. И что весь этот ужас, который навис над Россией, – это только страшные, трудные, ужасно мучительные роды самодержца.