Наследник
Шрифт:
– Чистись, чистись! Будешь завтра фигурировать на дворе с голой задницей.
Смысл этой фразы разъяснился после вечерней зори, когда, пропев обычное «Боже, царя храни» и молитву, взвод был построен вдоль нар. Дриженко, выйдя перед фронтом, огласил приказ:
– «Рядовому Бегичко за самовольную отлучку – пятьдесят розог…»
И покуда взводный монотонным голосом дочитывал: «Приказ этот прочесть во всех ротах, эскадронах, батареях, пулеметных командах…» – Стамати шептал мне на ухо:
– Ты не знал
Порка состоялась на следующий день. Она обставлялась, как спектакль. Трубил горнист, бил барабанщик. Мы были выстроены четырехугольником во дворе казармы – все восемь рот квартировавших здесь двух батальонов. Винтовок нам не дали. Отдельно с заряженными винтовками стояла чужая часть – взвод так называемого экстренного вызова, отборные солдаты из учебных рот. «Учебники» дежурили при коменданте города и несли службу охраны порядка, являясь внутри-армейской полицией.
Посреди двора разостлали коврик, как для бродячих акробатов. Рядом положили связку прутьев – пятьдесят, по числу ударов. Бегичко вывели на середину. Третьяков бегал в кругу и хлопотал, как хозяин на именинах. Кликнули добровольцев – пороть Бегичко. Никто не отозвался. Тогда по приказу Третьякова вышли не очень охотно два унтер-офицера из чужой роты. Они поделили прутья и подошли к ковру.
– Скидай штаны, живо! – крикнул поручик.
Бегичко засуетился. Белый день, множество народу, тишина затрудняли его движения. Наконец он справился с пуговицами, штаны и кальсоны сползли, мы увидели желтую пупырчатую кожу, сходную с куриной. Бегичко поспешно опустился на четвереньки, упершись в коврик локтями и коленями. Шагая но кругу с заложенными за спину руками, Третьяков крикнул:
– Начинай!
Свистнул прут. Потом другой. Унтера секли не спеша, беря для каждого удара новый прут, штрихуя Бегичкину спину красными полосами. Я заметил, что по рядам передается какая-то весть. Я с жадностью ждал ее. Наконец сосед прошептал мне:
– Секут легко, только для виду, мажут.
Но Третьяков тут же заметил проделку.
– Нечего! – закричал он. – Бей по совести! Сами захотели туда же?
В это время раздался многоголосый крик:
– Довольно! Позор! Отставить!
Я со страхом оглянулся: кто посмел?
Кричали «учебники», солдаты экстренного вызова, присланные для охраны порядка. Они вскидывали вверх винтовки и кричали:
– Отставить!
«Ага! – подумал я с восторгом. – Вот где, наверно, поработал Левин!…»
Третьяков бежал к ним. Унтера в растерянности перестали сечь. Бегичко привстал на колени.
– Отставить! – кричали «учебники». – Кровь проливаем! Позор!
– Отставить! – кричали уже в наших рядах.
Крик переливался на роты, на нас, безоружных маршевиков.
– Отставить! Мы не собаки! Позор!
Наиболее
– Ах, если б их организовать, если б их организовать!
Но я не слушал, я орал, широко разинув рот, все те же слова, что и другие:
– Позор! Отставить!
Я с наслаждением присоединился к общему крику, я плыл в нем, меня охватило чувство слитности со всеми, чувство огромной силы, никогда еще не испытанной мной.
Бегичко, все еще стоя на коленях среди двора, широко улыбался и поводил рукой, как бы дирижируя. Потом он поспешно натянул штаны и встал в строй. Порка была сорвана.
«Учебники» построились и, превосходно маршируя, ушли.
Я огляделся. Третьякова не было. Он убежал в офицерское собрание. Раздались звуки автомобильного рожка. Во двор въехала легковая машина. Оттуда выскочил толстый полковник. Я узнал в нем командира полка. Он выбежал на середину.
– Солдаты сорок восьмого полка! – закричал он. – Вы покрыли себя позором! Только кровью вы сможете смыть его. Завтра же вы отправляетесь на фронт!
Все молчат. Все тяжело дышат. Воздух неспокоен над головами. Мне хочется кричать. Мне хочется что-то сделать в ответ на слова полковника. Но я не знаю – что. Никто не знает.
Полковник продолжает, театрально потрясая руками:
– Вы опозорили знамена славных одесских орлов! Только славной борьбой с врагами внешними и внутренними…
Полковник задыхается, у него не хватает слов.
– …студентами…
Пауза.
– …и прочими революционерами…
Пауза.
– …вы купите себе мою прежнюю любовь!…
Полковник довольно отирает лоб. Солдаты молчат, подавленные непонятными словами.
– На фронте, – продолжает полковник, – кровавыми боями вы будете себе завоевывать славу. Но помните, что малейшее повторение событий, имевших место сегодня, обойдется вам очень дорого! У нашего царя очень много полков, и ему ничего не стоит расстрелять один из них.
Полковник исчезает. Уже сумерки. Отделенные и взводные, вполголоса командуя, отводят нас в казармы.
В клозете меня дергает за рукав Степиков. Он бледен. Он необычно серьезен. Он шепчет:
– Володька арестован.
– Что ты врешь? – говорю я испуганно.
– Чтоб я не дождал тебя увидеть, – клянется Степиков, – он хочет поговорить с тобой. Он в карцере. Иди до него. Будто в околоток. Я все устроил.
Я бегу в карцер. Часовой молча пропускает меня. Вглядываюсь – это Леу. Стамати сидит на скамье. Горит огарок свечи.
– Сергей, – говорит Стамати, – организация разгромлена. Кипарисов арестован. Кто-то донес.
– Откуда ты знаешь?
– Степиков был в городе, разузнал.