Наследник судьбы
Шрифт:
Его «Валькирия» неслась сквозь черную пропасть космоса, ежесекундно оставляя за глухо ревущей кормой миллионы километров, – в ходовых рубках дремали вахтенные, в тренажерных капсулах упрямо репетировали свои будущие сражения те сто сорок человек, что присоединились к нему на Рэндоме. Он шел в бой – так же, как когда-то шли в бой его предки. Только теперь они поменялись ролями. Жизнь, само бытие человеческой расы вывернулось наизнанку – и он, потомок гордых имперских воинов, стал пиратом, космическим викингом, живущим набегами своего могучего железного драккара. И та роль, что начертана ему в этой жизни, существенно
Дверь салона мелодично звякнула. Повернувшись вместе с креслом, Королев дотянулся до сенсора. В салон вошла Энджи.
– Я так и знала, что ты здесь, – улыбнулась она. – И опять пьешь в одиночестве? Пойдем лучше ужинать, а?
– Пойдем, – согласился Торвард. – Сейчас, я отключу аппаратуру.
Не выпуская из рук своего стакана, он прошел вслед за девушкой в гостиную командирских апартаментов и сел за стол – на хрустящей белой скатерти аппетитно исходили паром судки и тарелки, поблескивала капельками влаги ледяная бутылка красного столового вина. Торвард втянул носом воздух и поднял счастливое лицо:
– У тебя отличная фантазия. Я не устаю поражаться. Это все ты ухитрилась выдавить из кухонного программатора?
– Мне всегда говорили, что я хорошая хозяйка, – Энджи задорно щелкнула его по носу и отставила в сторону стакан с виски:
– Лучше выпей вина.
– Да, пить виски на ночь – дурная привычка, – согласился Королев, – но что поделаешь – она у меня давняя, еще с десантной школы. То есть я хотел сказать, с выпускного курса.
Она села рядом, сложила руки под подбородком:
– Ты иногда бываешь таким смешным. Наверное, это оттого, что у тебя ужасно одинокий вид.
– Что, серьезно? – встрепенулся Торвард. – Даже сейчас?
– Ну, по крайней мере он у тебя был – тогда, когда я тебя увидела в первый раз.
– Ну, женщины! Как вы умудряетесь видеть то, что не замечают мужчины? Сколько живу на белом свете – столько и поражаюсь.
– Женщина может смотреть по-разному, – рассмеялась Энджи. – Этого ты тоже не знал?
– Я многого не знал, – вздохнул Торвард. – Плесни мне винца – и себе тоже, кстати.
«Что я мог знать, – подумал он. – Что? Любовь фермерских дочек? Я пришел в армию романтическим мальчиком, начитавшимся Спрэнга и Датчера, но вся эта хренова романтика закончилась очень и очень быстро… А потом я просто рубился – рубился, возвращался на базу и рубился вновь, словно автомат, не зная ни печали, ни усталости. И все-таки – наверное, это было хорошо, потому что я не задавал себе дурацких вопросов. Хорошо…»
– О чем ты задумался? – тихо спросила Энджи.
– А? – Торвард поднял голову, виновато улыбнулся:
– Так… о жизни. Давай выпьем. За нас с тобой!
Мелодично звякнули высокие граненые бокалы. Глотнув вина, Торвард нежно погладил узкую ладонь Энджи и тихонько вздохнул:
– Хорошо, что ты у меня есть…
– Тор, – она чуть склонила голову, заглядывая ему в глаза, – что с тобой сегодня? Ты какой-то… беспомощный. Что?..
– Ничего, – выдохнул он и взялся за вилку, – ничего… знаешь, я думаю… – Он положил вилку на стол и отодвинул тарелку. – Энджи, пожалуйста, скажи мне правду: тебе здесь плохо?.. Энджи, я чувствую себя виноватым –
– Какой ты глупый. – Девушка отвернулась и вытащила сигарету из лежавшей на столе деревянной коробки. – Об этом нельзя говорить за обеденным столом – или твоя пустая офицерская башка этого не понимает? Господи, ну что ты за человек? Ты клянешься девушке в любви, в конце концов – влюбляешь ее в себя, а потом задаешь какие-то совершенно идиотские вопросы!
– Я… – Торвард залпом допил свой бокал, вернул его на стол и осторожно коснулся ее плеча. – Энджи, пойми: ты для меня – самая большая загадка на свете… не обижайся. Я – такой, какой есть, у меня была совсем другая жизнь. Как тебе это объяснить?
– Мне не надо ничего объяснять… – Энджи придвинулась к нему и положила голову на белый шелк его плеча. – Просто не говори глупостей, хорошо?
Торвард расстегнул рубашку и потянулся:
– Я не хочу больше есть… пойдем.
– Правый к сбросу готов! Левый к сбросу готов! Башня наведения к работе готова!
Торвард захлопнул забрало своего шлема. Наружная плита дека быстро уползла влево – на обзорных экранах командирской «трехсотки» поплыли аккуратные квадратики возделанных полей, неестественно четкие в графике сонарной реконструкции.
– Правый, левый – сброс!
Норберт фон Дитц, недавний пилот бомбардировочного полка Люфтваффе, бросил катер вперед. Он нервничал – пожалуй, нервничал сильнее, чем в тот миг, когда его «юнкерс» в первый раз пересек туманный Ла-Манш… Там, в небе полыхающей Европы, все было ясно и понятно, свои были своими, враги были врагами – здесь же, в металлопластиковом чреве гигантского корабля, все встало с ног на голову. Вчерашние враги вдруг оказались отличными парнями, жизнь, прежде скучная и вполне прогнозируемая, показалась юному саксонскому барону сказочным калейдоскопом, полным невероятных приключений и новых, неожиданных ощущений. Он увидел то, о чем говорил когда-то его мрачноватый – и в то же время насмешливый – командир: он увидел звезды! Навсегда он запомнил тот захватывающий, рвущий сердце восторг, который им всем довелось испытать, когда лорд Ровольт привел их в ходовую рубку разгоняющегося линкора: он знал, что, умирая, будет вспоминать именно это… величественную бездонную пропасть на огромных экранах, расцвеченную центром Галактики во все мыслимые и немыслимые цвета, наполненную мириадами пульсирующих огоньков.
– Эшелон! – металлический голос сидящего в левом пилотском кресле командира хлестнул все экипажи, словно обжигающий удар плети, ровный кильватерный строй рассыпался широким полумесяцем, готовясь к заходу на цель.
Дитц склонил штурвал, сбрасывая скорость, командирский катер понесся по пологой дуге – на экранах появились решетчатые башни небольшого космопорта.
– Атака!!! – взревел Торвард. – Второй эшелон – пошел периметр!
Острый нос катера взорвался хриплым грохотом главного калибра, в верхнем секторе экранов стремительно мелькнули вспышки выстрелов соседних машин, шедших чуть выше ведущего, – приближающиеся башни вспухли алыми грибами взрывов: пламя было до того ярким, что можно было выключать сонары, спящий в ночи космопорт был теперь прекрасно освещен.