Наследницы
Шрифт:
Дарья говорила увлеченно, с жаром. Она уже не чувствовала холода:
— Особняк был построен в двадцатых годах прошлого, в смысле уже позапрошлого века. Принадлежал вдове героя Отечественной войны 1812 года генерала Дохтурова. В разные годы в доме бывали, живали и работали известные личности: военные, писатели, артисты, художники. К примеру, на втором этаже в гостиной стоит небольшой, неказистый диванчик Существует легенда, что Гоголь любил на нем сидеть. Считал его своим. В этом доме прошло детство выдающегося русского химика Лугинина, художник Тропинин работал здесь над портретом
Господа учащиеся слушали внимательно. Только троих ребят не занимал ее рассказ. Они во все глаза следили за тем, что происходило у особняка. Люди шли вереницей. Не все входили в дом. Некоторые оставляли цветы прямо у крыльца, зажигали свечки, осеняли себя крестом. Журналистка с микрофоном в руках подходила то к одному, то к другому. Оператор с камерой неотступно следовал за ней. Дарья вдруг замолчала.
— Господа учащиеся, если вам холодно, можем вернуться в автобус.
— Нормально.
— Не холодно.
— Терпеть можно.
— Ну хорошо, тогда продолжим…
Третий день дом Иваницких был полон народу: друзья, знакомые, журналисты… Прихожая, где выставили портрет художника в траурной рамке, утопала в цветах. Они были повсюду: в многочисленных вазах и даже в ведрах — живые, на стенах — в виде картин. Художник любил рисовать цветы. Картины висели везде — в прихожей, на лестнице, в комнатах — и так плотно, что за ними не были видны стены, обитые дорогим шелком.
Широкий коридор вел из прихожей в столовые — большую и малую. Столы всегда стояли накрытыми. Кто бы ни пришел — друг или международная делегация — к приему в этом доме были готовы. Так любил хозяин. Сейчас в столовых суетилась дюжина официантов, сервируя столы к поминальному обеду. Все в черных атласных рубашках с черными бабочками.
Темная дубовая лестница поднималась на второй этаж, где находились гостиная, каминная, кабинет хозяина дома, жилые комнаты. Над лестничной площадкой — темный витраж с изображением рыцаря, вооруженного мечом. Из-за недостатка света его нельзя увидеть во всей красе и яркости. По стенам вдоль лестницы кроме картин висят эмали со сценами из Евангелия.
Гостиная заставлена креслами и диванчиками. Так называемый Гоголевский диванчик стоит особняком, на табличке рукой художника размашисто написано: «Ничем не трогать!». Картины, которым не нашлось места в экспозиции, стоят у стен. На небольшом круглом столике из карельской березы словно случайно разбросаны фотографии: хозяин дома с Лайзой Миннелли, с президентом, с Пеле, с Анни Жирардо, с Кобзоном… Все это должно было производить впечатление. И производило: у одних вызывало уважение, у других — зависть.
В доме пахло стариной и богатством, сытостью и уверенностью. Он был чем-то похож на музей Дали в Фигерасе, где все сделано, чтобы позабавить гостя, пустить ему пыль в глаза, заворожить, а самому спрятаться за бархатной портьерой
Анна Федоровна, вдова Иваницкого, немолодая, но ухоженная блондинка со следами былой красоты, стояла у портрета, где была изображена молодой и красивой. Журналисты, расположившись полукругом, так и сыпали вопросами. Несмотря на усталость и моральную, и физическую — муж угасал медленно, на ее глазах, — она ничем не выдавала себя, держалась достойно, была доброжелательна, отвечала обстоятельно, подробно:
— Это мой портрет Володиной работы. Собственно, он нас и познакомил. Такое ощущение, что это было вчера.
Она не смотрела в глазок камеры, которая стояла перед ней, в мыслях она унеслась в прошлое, в тот счастливый и роковой для нее день, когда уступила бывшему мужу, согласившись пойти с ним на прием в американское посольство. Тогда он еще надеялся, что Анна вернется к нему и все у них будет опять хорошо. Но его надежды не оправдались. Из посольства до дома ее провожал уже другой мужчина.
— Мы познакомились с Владимиром Григорьевичем на приеме в американском посольстве. Он почти сразу сказал мне: «Я хочу, чтобы вы мне позировали». Я согласилась.
В гостиную внесли новые охапки цветов, в картонной коробке — телеграммы и письма с соболезнованиями. Это была уже третья коробка.
— Я позировала ему на Масловке. Зима. Холод ужасный, как сегодня. Он варил мне грог на какой-то допотопной спиртовке. Верочке тогда было лет шесть, я брала ее с собой, чтобы застраховать себя от возможных Володиных посягательств.
— Госпожа Иваницкая, — обратилась к ней переводчица, она говорила с легким акцентом, — госпожу Ригби из телекомпании Би-би-си интересует, является ли ваша дочь Вера приемной дочерью господина Иваницкого?
— Да, это так, но я никогда не делала из этого тайны.
В дверях показался охранник и едва заметно махнул Анне Федоровне рукой.
— Господа журналисты, надеюсь, я ответила на все ваши вопросы. Благодарю вас и прошу прощения: дела требуют моего присутствия. Олег, — она подошла к высокому мужчине приятной наружности, взяла его под руку, и они медленно стали спускаться по лестнице в прихожую, — там Георгий приехал. — Она с тревогой взглянула на Олега. — Я что-то не вижу Верочки. Где она может быть?
— Не знаю. Я был занят на кухне — встречал машину с продуктами из «Арагви».
— Аня, я пришел, как видишь. — Навстречу им шел моложавый мужчина лет шестидесяти, под тянутый, с умным сильным лицом, широкоплечий, с проседью в черной копне волос. Судя по акценту — грузин. Он был в роскошной шубе нараспашку, в руках — огромный букет роз, который он, встав на колено, возложил к портрету художника. — Я пришел, потому что не мог не прийти. Не вели казнить, вели миловать.
— Здравствуй, Георгий. — Анна Федоровна обернулась к Олегу. — Познакомься, это Георгий Китовани, художник, старинный друг Володи. Верочка полдетства просидела у него на шее в буквальном смысле. Баловал ее сильно. Это с него Володя сделал скульптуру, что стоит во дворе.