Наследие чародея

Зеттел Сара

Медеан задумалась. Калами прав. Заговор уже существует, и было бы слишком легкомысленно надеяться, что Ананда через своих шпионов еще не узнала о прибытии дочери Аваназия. Это известие еще ускорит ее планы.

— Благодаря свидетельству лорда Уло мы можем арестовать ее и посадить в темницу. — Пальцы Медеан обвились вокруг подлокотника дивана. Прикосновение дерева к повязке вызвало новый всплеск боли и зуда в заживающих ладонях. — Можно сделать это прямо сегодня и покончить с ней раз и навсегда.

— Ваше Величество. — Калами опустился перед на колени перед Медеан. — Вы ведь сами понимаете, что этот план нельзя

назвать удачным. Ананду любят. Публичный процесс, к тому же основанный на показаниях единственного свидетеля, вызовет волнения по всей империи.

— Не хочешь ли ты сказать, что мне никогда от нее не избавиться? — с угрозой в голосе осведомилась Медеан. Зрачки у Калами тревожно расширились. Он боится ее, и всегда боялся. Так-то оно лучше. В конце концов она императрица Изавальты, и подданным полагается ее бояться.

— Ваше Величество, мы ведь уже обсуждали, как можно избавиться от Ананды: нужно ее очернить, скомпрометировать. Только так, и никак иначе.

Медеан нетерпеливо встала и направилась к жаровне, повторяя путь, только что пройденный Калами. Ей было неприятно находиться рядом с ним, когда он говорил об этом. Она не желает этого слушать.

— Должен быть какой-то другой путь.

Калами повернулся, не вставая с коленей:

— Какой же, Ваше Величество? — Он поднялся. Калами был выше Медеан, но в отличие от других придворных не сутулился в ее присутствии и не пытался прятать свой рост. — Необходимо показать всей Изавальте, что она собой представляет на самом деле, и сделать это должны именно вы.

Руки у Медеан похолодели, и от этого холода заныли ожоги. Но она и не подумала звать слуг, чтобы те разожгли жаровню. В жизни Медеан и так было слишком много огня. Порой ей хотелось приказать, чтобы во дворце погасили все огни, хотелось сидеть в холоде, одиночестве и благословенной темноте, без этих бесконечных напоминаний о пламени, заключенном в подземелье. В каждой свечке, в каждой лампе, в каждой жаровне Медеан мерещилось оперение Жар-птицы, и она до глубины души ненавидела это зрелище.

Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы вынести пламя жаровни возле постели Бриджит. Медеан вдруг пришла в голову дикая мысль, что Жар-птица может добраться до Бриджит через язычки огня. Но это уже был полный абсурд: Жар-птица ни за что не посмела бы прикоснуться к дочери Аваназия.

И почему она должна верить Калами насчет Ананды? Почему бы ей не приказать ему замолчать и не выкинуть из головы его дурацкие советы? Он стал чересчур дерзок… И вообще его место — у постели Бриджит.

— Должен быть другой способ, — твердо заявила Медеан и прошествовала в самый темный угол комнаты. — Нужно использовать кого-то другого. Только не Микеля.

«Я взывала к твоему сыну, — говорила Жар-птица. — Он почтиуслышал меня». Медеан закрыла глаза, чтобы прогнать наваждение.

— Как прикажете, Ваше Величество, — услышала она голос Калами. — Но я хочу спросить вас: сможете ли вы освободить Микеля, пока он жив? Поймут ли лорды и волости, что это была государственная необходимость, когда он расскажет, что вы с ним сделали?

Медеан открыла глаза и увидела темную каменную стену. Вот то, к чему свелись все ее желания: темный камень и прохладная тень. Как же это случилось? Когда она

стала такой? Это все проклятая Хастинапура да еще Хун-Це. Это они отняли у нее все! Сейчас они хотят заполучить ее сына, и если она не принесет его в жертву, им достанется целая империя. Потому что Калами опять прав. Отступники из числа дворян истолкуют ее деяние по-своему. Можно было бы заставить Микеля забыть об этом, стереть из его памяти сам процесс наложения заклятья и то, что этому предшествовало. Но для такого колдовства требовался искусный мастер, а Медеан уже не была уверена своих силах. Это мог бы сделать Калами — или Бриджит, когда наберется опыта. Но заклятье такого рода необходимо очень часто обновлять, ведь человек непрерывно взрослеет и меняется. К тому же величайший закон волшебства состоял в том, что даже самое искусное заклятье можно снять.

Медеан повернулась к Калами, но не покинула своего убежища из тени и холодных камней:

— В сокровищнице стоит сундук. Отец показал мне его, когда я была еще совсем девчонкой. Там хранится пара белых льняных простынь. Они могут нам пригодиться.

Медеан загремела своей связкой и отделила от нее два ключа. Большой ключ из витого железа Медеан приложила к губам. Затем коснулась его серебряным ключиком поменьше и тоже поцеловала.

— Теперь возьми. — Она протянула Калами ключи. — Вернешь, когда достанешь простыни.

Калами взял ключи и поклонился.

— Они обвязаны красной лентой. Смотри, не разорви ее.

— Все будет, как вы прикажете, Ваше Величество. — Калами еще раз поклонился, и Медеан жестом отпустила его.

Он ушел, но Медеан не двинулась с места, как будто бледные тени в этом углу могли защитить ее от того, что предстояло совершить.

В том, что именно Калами посоветовал ей обречь сына на смерть, была своя логика, только логика чудовищно извращенная: ведь это именно он когда-то помог Медеан дать Микелю жизнь.

— Я должна оставить наследника, — заявила она трем придворным колдунам. — И в нем должна течь моя кровь. Изавальтой должен править тот, чья верность нераздельна, тот, кто ощущает силу этих обязательств до мозга костей.

Двое чародеев из Изавальты с сомнением покачали головами.

— Ни один смертный в этом мире не сможет вам помочь, — ответил один из них, колдун Ивраманд. — Если только Вышко и Вышемира не окажут вам такую любезность… — Он развел руками: — Говорят, у Аваназия есть ребенок, которого родила ему женщина с дальнего берега Безмолвных Земель. Может, попробовать найти мужчину…

— И что за кровь будет у моего ребенка? — отрезала Медеан. — Как это можно проверить? Нет, не годится.

— Ни один смертный не сможет изменить вашу плоть и ваш дух, — заговорил второй изавальтский чародей, Нестроуд. — Но можно, например, договориться с Бабой Ягой…

— Нет, — решительно ответила Медеан. — В этом случае ни о каких сделках не может быть и речи. Ребенок должен быть моим и только моим, его не должны связывать никакие другие узы.

И тут поднял голову Калами. Он тогда казался Медеан очень странным — смуглый человек среди белокожего двора, пара черных глаз среди голубых. Калами занял этот пост совсем недавно, после того как Туукос согласился подписать мирный договор, и Медеан еще не слышала от него и пары слов, с тех пор как он присягнул ей на верность.