Наши
Шрифт:
— Не кричи. Офицеры созданы, чтобы погибать… И еще раз повторяю — это был несчастный случай… А главное — куда девались сигареты?..
Вскоре из Читы приехали двое непосредственных участников событий. Таким образом стали известны подробности дела. Вот что, оказывается, произошло.
Был чей-то день рождения. Отмечали его на лоне природы. Боря приехал уже вечером, на казенной автомашине. Как всегда, не хватало спиртного. Гости слегка приуныли. Магазины были закрыты.
Боря объявил:
— Еду за самогоном. Кто со мной?
Он был навеселе.
Через полчаса они сшибли мотоциклиста. Тот умер, не приходя в сознание.
Участники поездки были в истерике. А брат мой, наоборот, протрезвел. Он действовал решительно и четко. А именно, все-таки поехал за самогоном. Это заняло пятнадцать минут. Затем он щедро наделил самогоном всех участников поездки. В том числе и слегка протрезвевшего шофера. Тот снова задремал.
Лишь тогда брат позвонил в милицию. Вскоре подъехала оперативная машина. Был обнаружен труп, разбитый мотоцикл и четверо пьяных людей. Причем мой брат оказался самым трезвым.
Лейтенант Дудко спосил:
— Кто из вас шофер?
Брат указал на спящего шофера. Того положили в оперативную машину. Остальных развезли по домам, записав адреса.
Брат скрывался трое суток. Пока не выветрился алкоголь. Затем он явился в милицию с повинной.
Шофер к этому времени, естественно, протрезвел. Его содержали в камере предварительного заключения. Он был уверен, что спьяну задавил человека.
Тут явился брат и сказал, что машину вел он.
— Зачем же вы указали на Крахмальникова Юрия Петровича? — рассердился лейтенант.
— Вы спросили, кто шофер, я и ответил…
— Где же вы пропадали трое суток?
— Я испугался… Я был в шоке…
Фальшивая гримаса на лице моего брата выражала хрупкость психики.
— Такого испугаешь! — не поверил лейтенант.
Затем спросил:
— Вы были пьяны?
— Нисколько, — ответил мой брат.
— Сомневаюсь…
Однако что-либо доказать уже было невозможно. Участники рейса клялись, что Боря не пил. Шофер отделался выговором по служебной линии.
Брат поступил умно. Теперь его должны были судить уже не как пьяного за рулем. А как виновника несчастного случая.
Следователь Лариса говорила ему:
— Даже в кровати ты продолжаешь обманывать следствие…
Через неделю он появился в Ленинграде.
Тетка уже все знала. Она не плакала. Она звонила писателям, которые имели дело с милицией. Все тем же — Юрию Герману, Меттеру, Сапарову.
В результате моего брата не трогали. Оставили в покое до суда. Только взяли подписку о невыезде.
Брат заехал ко мне в один из первых дней. Он спросил:
— Ты ведь служил под Ленинградом? Знаешь местную систему лагерей?
— В общем, да. Я был в Обухове, Горелове, на Пискаревке…
— Куда бы мне, по-твоему, лучше сесть?
— В Обухове, я думаю, режим помягче.
— Короче, надо поехать и ознакомиться…
Мы поехали в Обухово.
Мы обнялись. Я познакомил их с моим братом. Потом выяснил, кто остался из старой лагерной администрации.
— Капитан Дерябин, — ответили сверхсрочники.
Капитана Дерябина я хорошо помнил. Это был сравнительно добродушный, нелепый алкаш. Заключенные таскали у него сигареты. Когда я служил, Дерябин был лейтенантом.
Мы позвонили в зону. Через минуту Дерябин появился на вахте.
— А! — закричал он. — Серега приехавши! Дай-ка взглянуть, на кого ты похож. Я слышал, ты писателем заделался? Вот опиши случай из жизни. У меня с отдельной точки зек катапультировался. Вывел я бригаду сантехников на отдельную точку. Поставил конвоира. Отлучился за маленькой. Возвращаюсь — нет одного зека. Улетел… Нагнули, понимаешь, сосну. Пристегнули зека к верхушке монтажным ремнем — и отпустили. А зек в полете расстегнулся — и с концами. Улетел чуть не за переезд. Однако малость не рассчитал. Надеялся в снег приземлиться у лесобиржи. А получилось, что угодил во двор райвоенкомата… И еще — такая чисто литературная деталь. Когда его брали, он военкома за нос укусил…
Я познакомил Дерябина с моим братом.
— Леха, — сказал капитан, протягивая руку.
— Боб.
— Так что, — говорю, — неплохо бы это самое?..
Мы решили уйти из казармы в ближайший лесок. Пригласили Годеридзе и Осипенко. Вынули из портфеля четыре бутылки «Зверобоя». Сели на поваленную ель.
— Ну, за все хорошее! — сказали тюремщики.
Через пять минут брат обнимался с Дерябиным. И между делом задавал ему вопросы:
— Как с отоплением? Много ли караульных собак на блокпостах? Соблюдается ли камерный принцип охраны?
— Не пропадешь, — заверяли его сверхсрочники.
— Хорошая зона, — твердил Годеридзе, — поправишься, отдохнешь, богатырем станешь…
— И магазин совсем близко, — вставлял Осипенко, — за переездом… Белое, красное, пиво…
Через полчаса Дерябин говорил:
— Садитесь, ребятки, пока я жив. А то уволят Леху Дерябина, и будет вам хана… Придут разные деятели с незаконченным высшим образованием… Вспомните тогда Леху Дерябина…
Боря записал его домашний телефон.
— И я твой запишу, — сказал Дерябин.
— Не имеет смысла, — ответил брат, — я через месяц приеду…
В электричке на пути домой он говорил:
— Пока что все не так уж худо.
А я чуть не плакал. Видно, на меня подействовал «Зверобой»…
Вскоре начался суд. Брата защищал все тот же адвокат Киселев. Присутствующие то и дело начинали ему аплодировать.
Любопытно, что жертвой событий он изобразил моего брата, а вовсе не покойного Коробченко.
В заключение он сказал:
— Человеческая жизнь напоминает горную дорогу со множеством опасных поворотов. Один из них стал роковым для моего подзащитного.