Наш Современник 2006 #1
Шрифт:
(Ничего он так не хочет, как в Турцию. В Ай-Софию. Он хочет видеть Босфор. А главное — город, через который бежали все, кто был Россией… Но Волк не может этого понять, а муравей всё равно не поедет. И Волк говорит: “Зачем мне, — грит, — понимать людей?”. Это только Волк и может сказать! Стратегище!…)
Ладно, издаст муравей книжку критики. Пусть она будет на Волчьей совести!1
Волк думает, что муравей — сапожник. А муравей — м. б., художник!
Его
Поэтому, хотя подданный и снесёт через пару месяцев груду чернильной макулатуры в “Вепсятник”2 кунцевский, пусть Волк потом не заставляет издать это всё непременно в 80-м году, а если подданный не успеет, то пусть в 81-м.
Муравей хочет описать и нарисовать:
1) про Штопаного Фета3;
2) про “ахейских мужей” (про любовную лирику);
3) переписать Лангусту;
4) про Блока (и про “Пир во вр. чумы”);
(Кончится тем, что у подданного будет 30 листов — и он начнёт скулить, что сократить не может.)
Ещё б написать, Волк:
“Классную даму женской поэзии” (про Кар. Павлову).
Ещё б написать, Волк:
портрет Ксении Некрасовой.
Ещё б написать, Волк:
про кавалера де Грие (всяческой) революции (и т. п.) — Смелякова.
(Вообще муравей обожает строить планы!…)
Очень бы надо написать: “Литература о литературе”. Это муравьем было очень красиво написано в прошлом году для семинара, но он боится: не печатно. (Это когда все еноты вынуждены были подданному аплодировать за 20 страниц речи против науки.)
Это очень бы уместно — ближе к началу книги.
В общем: думает муравей, он думает, Волк!…
(Ещё дело в том, что он слишком устал от слишком большого Струфиана4.)
Да, чтобы вепсы не выбросили “Призраки силы и вольности”, про Ю. Кузнецова, — п. ч. это важно для всего, и даже — чтоб чуть уравновесить всех Струфианов!
Начал подданный перечитывать свои 6 листов. Волк не знает: там очень хорошо про “эпоху очарования” в поэзии. Т. е. про начало 60-х гг. Но что-то надо там выбросить… И ведь это надо сделать сейчас: а то потом снова перепечатывать: это ж дорого!…
Затем:
пусть
Пусть представит, что подданный — это, например, Лиля Напельбаум (или Юдахин — или кто там у вас, в секции, хуже всех?); и вот, на правах этих, наихудших, он желает издать книжку стихов.
Вот желает он, как ни гнусно!
Сами научили!
Пока еще желает!…
(И вот почему в пух обиделся вчера подданный: Вы, Волк, сказали: отложить это “на конец жизни”.
“Откуда он знает, когда у меня конец жизни?” — подумал ржавый муравей — и заплакал.
“И какой громоздкий получается у меня конец жизни: всё больше вещей откладывается туда”, — подумал он ещё и ещё пуще заплакал. И у него стала неметь и неметь правая задняя лапа.)
Шлю самый короткий вар-т “Мемуара”. Пусть Волк сам побудет гусельником! Лангусто-мемуаристом!
И пришлет назад муравью, что напишет.
Ржавый.
25 февраля 1979 г.
То, что Волчище не воет ямбом и не воет хореем, — пусть Волчищу не печалит. Во-первых, это пройдёт, а, главное, когда выть, так это ещё хуже, чем не выть!1
Да, муравья надо выдать замуж. (Чтоб не предал белое знамя и тем самым — выжил.)
Но как уговорить муравья?
Он сварливый, неуступчивый и скандальный. Нет, его не уговоришь!
— Старый Волк, давайте устроим какой-нибудь праздник!
— А то — невозможно, невозможно…
Купим всё — и устроим праздник!
Муравей перечёл Волчий стишок про коней: нашёл — и перечёл.
— Очень хороший стишок — про то, как Волк был маленький…2
Муравей думает, что Волку надо продать автомобиль и купить коней, лошадей и много овса.
Да, пить с Волком — не грешно. П. ч. это, действительно, значит пить “заодно с правопорядком”!
Пусть никто не ценит — хочет муравей — Волчью дружбу с муравьем, п. ч. это седая мужская дружба!
Волк без муравья замшеет, а муравей без Волка станет марсельским грузчиком — и вообще на что он будет похож?