Наш колхоз стоит на горке
Шрифт:
— Я ни при чем. Я ни при чем. Помощь пришла от неба.
ГУСЬ
— Вот ведь какой он мужик! — рассуждала тетка Марья о председателе. — Вот ведь какой он кладки!…
Решила тетка Марья Степана Петровича отблагодарить.
Гадала старуха долго: «Может, яичек ему собрать? Эх, и чего он мужик непьющий…» Маялась, маялась старая. Остановилась она на гусе.
Достала тетка Марья из сундучных глубин лучший свой сарафан. Нарядилась, взяла кошелку,
Уж насколько не терпела старуха деда Опенкина!… Полвека тому назад обозвал он ее нехорошим словом. Но здесь себя пересилила.
Шла с гостинцем Маврина не торопясь. И даже не самой ближней дорогой. Выбирала места полюднее.
Хотелось старухе, чтобы видели все, что она доброе дело ценить умеет. Смотрите, несет, мол, гуся. Даже гуся старухе не жаль.
Расчет ее оправдался.
Первым попался Пашка Корытов:
— Тетка Марья, куда?
— До председателя.
Попалась Варвара Нефедова:
— Тетка Марья, куда?
— К нему, к благодетелю.
Увидел ее Червонцев:
— Марья Ильинична, куда ты такой красавицей?
Расплылась старуха в улыбке:
— К Степану Петровичу.
Степана Петровича дома не оказалось. «Может, оно и к лучшему, — решила старуха. — Будет, считай, неожиданность».
Дед Опенкин встретил тетку Марью приветливо. Более этого — радостно. Он и забыл уже, что было полвека тому назад. В Березках народ незлопамятный. Это лишь тетка Марья такая вредная: все обиды свои чуть не с пеленок помнит.
Крутился дед у избы. Тут и увидел гостью. Приосанился дед Опенкин и петушком, петушком:
— Голубушка! Марьюшка! Да ты-то совсем не старишься!
Дед в юности слыл ухажером. Да и сейчас он еще любезник. (Старуха у деда лет двадцать, как померла.) Но тетка Марья его обрезала:
— Не к тебе — к председателю.
От Опенкина она и узнала, что Степана Петровича дома нет.
Гуся дед принял. Сказал — передаст.
Вернулась старуха домой довольная. Едва скинула с себя сарафан, как тут примчался к Мавриной внук Опенкина, рыжий Лентя:
— Тетка Марья, зовет председатель.
Снова собралась старуха. «Человек он культурный, — рассуждала она по дороге. — Счел нужным вызвать для благодарности».
Но при встрече председатель ее огорчил.
— Ты что же это, Марья Ильинична? — тыкал он пальцем на гуся. — А ну забирай красавца. И чтобы подобного больше не было. — И потом уже мягче: — Марья Ильинична, не конфузьте меня. Не ставьте в глупейшее положение.
Обиделась тетка Марья:
— Эка мужик с норовом!…
А тут еще, когда возвращалась она домой, конечно, не длинной, а самой короткой теперь дорогой, вновь ей попался Корытов Пашка.
— Вьить!… — присвистнул паршивец Пашка. И состроил такую рожу, что старуха минут десять потом крестилась.
Этот
Задразнили старуху гусем.
А кто виноват? Он, председатель. Этот самый — десятый.
Решила тетка Марья, что не простит председателю нанесенной обиды. А уж обиды старуха помнила.
ПАШКА
Пашка Корытов такой непутевый, что иначе, чем «Пашка», Пашку никто не звал. Нет бы к нему с уважением: «Павел Васильевич», ну просто хотя бы «Павел», так вместо этого — «Пашка» и «Пашка».
В общем, на большее он не тянул.
Конечно, плевать бы на это Пашке. Ведь есть же у них в Березках Яшка Подпругин. Уж он-то Пашке совсем не чета. Яшке — за сорок, а Пашке — двадцать. Так этот, представьте, Подпругин Яков, тоже все ходит в «Яшках». Хотя и женат, и детей имеет. Странно как-то порой бывает: один при отчестве с юных лет, другой в «Яшках» и «Пашках» до гроба ходит.
Итак, не переживал бы особенно парень, но… Через дорогу от Пашки Корытова жили Сизовы: Филипп Спиридоныч и Анна Кузьминична. Впрочем, вовсе не к ним у Пашки возник интерес. Дочка была у Сизовых — Лиза, Елизавета, Елизавета Филипповна.
Так от этой самой Лизы потерял Пашка покой и сон. В Березках девки вообще красивые. А уж эта, Сизова Лиза, просто царица, просто картинка, кинозвезда — не меньше.
Вот и вздыхает Пашка. Пашка в нее влюблен.
А есть ли ответ от Лизы? Трудно пока сказать. Только прекрасно известно в Березках, что это прилипшее к Пашке «Пашка» Лиза терпеть не может. И Пашка об этом знает.
Парню помог бригадир Червонцев. Забрал он Пашку к себе в бригаду. Ходил тот вначале в прицепщиках, а потом пересел на трактор.
И вот тут-то для всех неожиданно кончился «Пашка», как таковой. Правда, не сразу, не словно в сказке, а так, как в жизни порой бывает.
Во время жаркой весенней пахоты Пашка стал обгонять других. Сто пять, сто десять, сто двадцать — и вот уже двести процентов от нормы. А дважды выдал даже тройную норму.
Червонцев первым Пашку тогда хвалил. Он первым сказал и «Павел». Потом в бригаде все реже — «Пашка», все чаще — «Павел». Из бригады цепочка пошла в село.
— Павел, куда идешь?
— Павел, зашел бы в гости.
Даже между собой, говоря о парне, люди теперь называют его не иначе, как «Павел».
И главное, трудно вернуться назад, слово «Пашка» ухо теперь всем режет.
Да и как же называть Корытова Пашкой, если в труде он теперь прославлен?
На общем колхозном собрании, посвященном окончанию пахоты, отмечая лучших людей колхоза, председатель Степан Петрович назвал Корытова даже «Павел Васильевич».
Пашке это самое «Павел Васильевич» в данной с Лизой его ситуации казалось превыше, чем высший орден.