Наш двор
Шрифт:
2. Мама
Уже совсем стемнело. И холодно уже становится. Внизу, наверно, уже совсем холодно.
Мы с Марийкой лежим на печи. Печь еще чуточку теплая. Мы завернулись в одеяло и гадаем, что принесут мама и Арно.
– Сегодня они принесут хлеб, - говорю я.
– Вот такой кусок.
Мне очень хочется хлеба. Мама уже давно-давно не приносила его. "Сейчас ни у кого нет хлеба", - говорит она.
Вчера они принесли пять вареных картошин и миску толстых картофельных очисток. Когда Арно будет дома, мы будем печь
А еще хорошо бы опять какая-нибудь тетя получила письмо из Тайги. Как тетя Берта тогда. Она пришла к нам, когда Фридриха Карловича уже похоронили, и принесла полкастрюли овсяной каши.
– Возьми... Твоим детям...
– сказала тетя Берта, протянула кастрюлю маме и заплакала.
– Мой младший, Эвальд, прислал письмо... Он совсем слабый был, похудел... норму уже не мог выполнять... паек меньше стал... Учитель давал ему от своего хлеба... спас его... Эвальд ведь был его ученик...
Мама тогда долго плакала и никак не могла успокоиться. Тете Берте пришлось даже стакан воды ей дать. Потом мама поставила кастрюлю на стол, и мы все стали есть кашу. И тетю Берту мама заставила есть с нами. Каша была еще вкуснее, чем печеные очистки...
Да, хорошо бы мама и Арно принесли хлеба. Может, сегодня у кого-нибудь будет и им дадут?
– Нет, хлеб они не принесут. Сейчас ни у кого нет хлеба, - повторяет Марийка мамины слова.
– А раньше был?
– Раньше у всех был, - говорит Марийка.
– Дома у всех моих подружек был хлеб. Когда я долго играла у них, нам давали по куску хлеба. И когда у нас играли, мама тоже давала нам. Хлеб белый-белый и мягкий, и корочка такая... ну, хрустит которая. Мама намазывала на хлеб масло, а сверху посыпала сахар. Знаешь, как вкусно!.. С солью тоже вкусно,- добавляет Марийка.
– И у всех был хлеб?
– спрашиваю я.
– У всех, - говорит Марийка.
Я люблю, когда Марийка про дом рассказывает. Ей повезло - мама купила ее раньше, и она ела белый хлеб с маслом, сколько хотела. А меня купили, уже когда хлеба ни у кого нет. Даже черного.
А может, Марийка выдумывает? Как это может быть, что у всех есть хлеб?! Откуда столько возьмется? Да еще белый. И с маслом. И с сахаром...
Выдумывает, конечно... Ну, пусть выдумывает. Все равно интересно.
– И папы у всех были дома?
– спрашиваю я Марийку.
– Были, - отвечает она. Потом начинает плакать.
– Ты что плачешь?
– спрашиваю я ее.
Она еще немного плачет, потом говорит:
– Ты меня про папу не спрашивай, а то я расстраиваюсь.
– Ладно, не буду... Есть хочется. И холодно. Может, печку растопим?
– говорю я.
– Нет, мама не велела.
– А если они сегодня не придут?
Марийка молчит. Потом говорит:
– Придут. Всегда ведь приходили. Надо только не забыть сказать, что тетя Ида была.
Мы молчим. Зачем маму вызывают в сельсовет? Работы сейчас нет. Да и не может мама работать. Она болеет. У нее в животике что-то болит...
Тихо. На улице где-то скрипит снег. Скрип все ближе. Кто-то стучит в дверь.
Мама кладет на стол мешочек, снимает рукавицы, разматывает платок.
– Расстегни мне пальто, Фрицик, - садится она на скамейку.
Я расстегиваю ей пальто. Потом беру ее холодные руки и кладу себе на голову.
– Погрей, - говорю я.
Волосы у меня длинные. Мама запускает в них руки и трет их о волосы. Руки ее совсем не гнутся.
– Держи крепко, - говорю я и начинаю быстро-быстро крутить головой влево-вправо, вперед-назад. Аж голова закруживается.
– Согрелись?
– спрашиваю я.
– Согрелись, спасибо, - говорит мама и приглаживает мои волосы.
Она идет к печи, открывает заслонку, разгребает кучку золы. Там еще есть уголек. Слава Богу, а то пришлось бы бежать за углями к дедушке Семенычу. Мама раздувает уголек, зажигает от него лучинку. В комнате становится светло.
Сейчас Арно быстро растопит печь, нагреет кипятку, и мы будем ужинать.
Нам хочется посмотреть, что принесли мама и Арно. Но лезть в мешочек нельзя. Нехорошо. Надо подождать, пока мы все сядем за стол и мама нальет кипятку в глиняные горшочки. Горшочки Арно принес из лесу. Там их развешивают на деревьях, чтобы в них стекала смола. Из них очень вкусно пить кипяток. Губы не обжигаются, и рукам не горячо. Когда мама нальет кипяток, она перевернет мешочек и высыплет все на стол.
Вот мы и за столом. Сегодня в мамином мешочке для каждого по две вареные картофелины и еще одна остается. Картофелины холодные и рассыпчатые. Они обвалялись в мешочке, и к ним прилипли всякие крошки. Мы счищаем крошки и посыпаем картошки крупной солью. Вкусно! Еще в мешочке кусок печеной тыквы,
– Это мне дали!
– говорит Арно, показывая на тыкву.
– Тетя хорошая попалась. Говорит, сядь, съешь кусок. Я говорю, нет, у меня дома сестренка и брат еще есть, не могу. Она говорит, ладно, все равно сядь. Если съешь, я тебе еще кусок дам, домой понесешь. Я хотел, мам, для тебя половину моего куска спрятать, а она заметила. Говорит, не съешь - не дам...
– Ладно, сынок, - говорит мама.
– Мне тоже дали поесть там, где я платье перелицевала...
– А в другом доме дядька злой попался. Ты, говорит, что-то не совсем правильно по-русски говоришь. Ты кто? Я говорю, немец. А он: немец? И еще просишь, чтоб тебе подали что? Пусть фашисты тебе подадут! Мотай отсюда, щенок, пока цел! И выгнал меня. Я даже не успел сказать ему, что я совсем другой немец, что я пионер.
Арно шмыгнул носом.
– Успокойся, сынок. Люди ведь разные бывают. Все равно больше хороших.
– Стыдно, мам. Я уж стараюсь, чтобы правильно все по-русски сказать, а все равно сразу узнают, что немец.
– Ну что ты, сынок. Ты хорошо говоришь. Если бы я так умела...
Мы макаем картофелины в тряпочку с солью и слушаем маму и Арно.
– Ой, чуть не забыла, - говорит вдруг Марийка.
– Мам, тетя Ида приходила, велела передать, что завтра утром всех вас в сельсовет вызывают. Обязательно-обязательно.