Наркомэр
Шрифт:
— Как раз, — сказала она. — Чтобы даже детей родить и воспитать. У нас, например, Одна на пятом десятке родила — и ничего. Даже помолодела после родов.
Он вздрогнул. Никогда не думал о детях. Считал, что дети — дело наживное. Только захотеть надо.
— Захотеть — мало. Мужчина, может, всегда способен, а женщина все-таки ограничена. Во многом. — Она поднялась с постели. — Ты лежи, а я займусь. Может, еще уснешь.
Он кивнул и закрыл глаза, но не уснул, думая о своем. Бороду надо сбрить. Если и будут искать, то теперь бородатого. Следует также сегодня отбить телеграмму Степичеву. Чтобы знал, что письмо получено, и чтобы надеялся на него и держал за кадрами
Он встал и отправился на кухню.
— Мне бы побриться…
Она задумалась. Побриться? Но чем? Может, этим? Она протянула ему бритвенный прибор со сменными лезвиями «Gillette». Он пристально посмотрел ей в лицо.
Полковник ревнует? Но она ведь тоже живой человек и временами пользуется этой штукой, чтобы побрить хотя бы под мышками.
— Прости, Любушка. Я не хотел обидеть…
И в который уже раз за последнее время выругал себя за элементарную забывчивость: ему была верна Любовь Григорьевна. И его одного ждала. Потому что с другими у нее ничего не вышло. Такая вот история…
Он с трудом избавился от волосистой части подбородка. Удивительно, как раньше мужики обходились без бритья? Они вообще не брились, пугая ребятишек суровым видом. Зато был порядок в общине…
— Сходишь со мной, Люба? Телеграмму отбить надо. И вообще прогуляться.
Она согласилась и быстро собралась. Через минуту они уже выходили из дома.
На асфальте после дождя накопилась вода. Они подошли к остановке трамвая и поехали в сторону центра. Под мышкой у Михалыча висела тяжелая «беретта» с пятнадцатью патронами калибра девять миллиметров. Большего он себе не мог позволить.
Прибыли на главпочтамт, и Михалыч принялся сочинять телеграмму. Порвал несколько бланков, прежде чем понял, что вовсе не нужно сочинять большой текст.
«Прошу принять меня на службу вновь по прежней должности. Полковник милиции в запасе Кожемякин», — и протянул в окошечко.
— Прошу заверить мою подпись, — попросил он служащую. Та кивнула.
— Ваш паспорт, пожалуйста…
Михалыч протянул документ.
Девушка сверила данные паспорта с данными в телеграмме и сделала собственную надпись.
— С вас шестнадцать восемьдесят…
— Пожалуйста…
Любовь Григорьевна рассматривала корочку паспорта. Вероятно, ей хотелось заглянуть внутрь и посмотреть графу «семейное положение», но она не делала этого. Может, гордость не позволяла. Либо безоглядно верила в Кожемяку.
— Пусто у меня здесь, — улыбаясь, произнес Кожемякин. — Видишь? Нет, ты взгляни. Пусто.
Она нехотя взглянула. На чистый лист. Ничего, впрочем, не было в том хорошего — в той чистоте. Не должен быть человек одинок. И в графе «дети» было пусто. Лишь в графе «воинская обязанность» стоял единственный штамп о постановке на учет в местном военкомате. Это удивило.
— Где же ты до этого стоял на учете? Здесь же единственный штамп.
— Специальный учет у нас, Любушка. И никаких штампов…
Они вышли из здания почтамта. Одно дело сделано. Еще бы переговорить со Степичевым. Перейдя дорогу, они вошли на переговорный пункт. Связь оказалась отвратительной. С нескольких попыток им так и не удалось поговорить.
— Идем, от нас позвонишь, с работы, — предлагала Люба. — Все равно
Они сели на трамвай и отправились в обратном направлении. В кассах было на удивление безлюдно. Схлынул поток жаждущих уехать из Ушайска.
Сотрудницы смотрели во все глаза на Кожемякина. Пришел тот самый мужик, о котором так сохла Любка. Интересный экземпляр. Говорят, он служил где-то далеко. Отслужил и теперь вернулся. Вероятно, они поженятся… Надо же, сколько упорства в человеке, чтобы так долго ждать и верить. Он-то, конечно, не монахом жил. Вон жеребец какой…
А «жеребец» тем временем уселся за стол и принялся набирать московский номер. Ему надо срочно позвонить.
— Привет, майор… Подполковник уже?.. Поздравляю… Рад за тебя. Прими мои полные заверения. Всегда знал, что далеко пойдешь. Звездочки как-нибудь обмоем, живы будем… Телеграмма пошла только что. Согласен. Подробности специальным письмом. Тут столько дел, что пока нужно быть здесь. Понимаешь? Возможно, буду просить санкций, если это будет возможно в теперешнем моем положении. Могу ли я считать себя состоящим на службе? Понятно… Ну, естественно. Как всегда. Спасибо, что не забыл. Что нашел выход… Понятно, что рано и еще могу. Все это я теперь понимаю, но и ты должен понять. Эти физиономии фиолетовые. Эти вздохи. Ты же знаешь. Понятно, что и мы станем такими же, но это когда будет. И все-таки я не стану держаться… Ясно. До скорого. Надеюсь на твою помощь…
Михалыч опустил трубку. Девочки еще больше расширили глаза. Мужик, кажется, вновь собирается отбыть в далекие края. А как же Люба? Их подружка дорогая? Она достойна лучшей доли.
— Забираю от вас мою Любушку! — Михалыч, улыбаясь, вскочил с места. — Поедешь со мной, Люба?!
Она не знала ответа. Она бы, может, поехала… Но как он ей предлагает? Непонятно как-то. Кто она ему там будет? Так себе? В холостяцком углу балалайка? Едва ли она на это согласна. Конечно, она любит его. Но и он должен понимать. Хотя бы родительское благословение получить надо. Но нет родителей у Любушки. Умерли давно. Матушка одна осталась у Кожемякина, и та неизвестно где теперь прячется. На Половинке у брата сидит… Люба, может, поехала бы, но у нее брат здесь живет. Тоже догляд за ним требуется. Все-таки не чужой человек…
Они простились и вышли. Сели в трамвай, но через три остановки опять вышли: оказалось, что им нужно в загс. Вошли туда, подали заявление о регистрации брака. Позже видно будет. Не сегодня же их расписываться заставляют. Пока суд да дело, и срок подойдет.
Опять сели в трамвай и поехали к дому. Однако на нужной остановке он удержал ее: надо проехать дальше, до конечной остановки, и забрать там кое-что. Он не сказал что, лишь выразительно моргнул обоими глазами.
Она стояла на остановке. Кожемякин удалился в лес, спустился в овражек и почти сразу же поднялся назад, неся в руках пластмассовый чемодан. Где только делают такие изделия. Массивный. Распахивается ровно посередине. Мощная ручка и номерной замок.
Кожемяка вертит головой, словно он своровал его. Может, и правда он грабитель? А пенсионным удостоверением лишь прикидывается…
Но тот словно мысли ее читает: не думай ничего такого. Смотри, не следит ли кто за ними. Никто не следит. Кому надо в этих кустах торчать!
Они дождались трамвая и поехали назад. Дома Кожемякин закрыл изнутри дверь и принялся за ревизию «чемодана». Люба сидела рядом, наблюдая за манипуляциями. Кожемяка набрал комбинацию из цифр и разложил тару на две части. На каждой из них внутри оказалось еще по одному номерному замку. Набрав четыре цифры, он отворил первую, затем — вторую.