Наркомэр
Шрифт:
На крыльцо вышел дядя:
— Почто не спишь?
— Не нравится мне что-то…
Дядя сморщил физиономию. Ему тоже не нравился весь этот концерт. Оно и понятно: жил себе, а тут понаехали постояльцы.
— Пойду прошвырнусь, — сказал Кожемякин. — А вы никому не открывайте. Понятно?
Еще бы им не понять!
— Чует мое сердце… Неладно что-то… — И принялся накидывать на Резидента полную сбрую — хомут, шлею. — Дорогу перекрою, — сказал, — там пара берез лежит. Дай веревку…
Дядя вынес из сеней веревочную связку. Протянул.
— Выпил бы молочка,
— Давай…
Выпил молока, затем повел Резидента через огород и на задах углубился в лес. Тропинкой вышел на проселочную дорогу, пошел по ней, сидя на лошади без седла, в сторону интерната.
Дорога была старой, разбитой колесными тягачами еще в хрущевские времена. Ею давно не пользовались за ненадобностью. Кому сюда ездить! Доехал автобусом до интерната, а дальше пешочком к родителям. Тут всего-то пять километров.
Разбита дорога, но она не препятствие для крутых внедорожников.
Добрался до старой деляны, обвязал веревкой березу за комель, концы затянул у хомута на гужах.
— Но, милый…
Милый поднапрягся и сдернул с места колодину. Вскоре бревнышко лежало поперек дороги, оказавшись аккуратно меж двух осин. Чтобы убрать это препятствие, понадобится подъемный кран. Либо колья, стяги, коротыши и обычные крестьянские навыки.
Сделав несколько рейсов, Михалыч успокоился. Старая древесина прочно закрывала дорогу. В любом случае на Половинку проехать будет нельзя. На этом месте придется останавливаться. И чесать затылок…
Дело сделано. Остальное будет зависеть от гибкости хребта. Гидра с налета не проскочит. И авиацию она не вызовет.
Он вновь сел на коня и возвратился в деревню.
Егорыч, мать и Ксения бродили по дому. Завтрак был готов, и все принялись судорожно есть.
— Сейчас я опять отлучусь, мне надо, — планировал Михалыч. — Оставлю помповое ружье. «Моссберг» называется. Двенадцатый калибр. Емкость шесть патронов. Вали наповал, если заподозришь что не так…
Дядя молчал, хлебая окрошку. В жару только она и спасала.
— Понял?
Дядя кивнул. Он никогда не думал, что придется воевать на старости лет.
— Меня найдете на середине, — продолжал Михалыч. — Но я постараюсь вернуться. Просто чую — не могут они сюда не приехать, если вчера гнались…
Мать шмыгала носом: при наличии собственного дома в Матросовке вынуждена скрываться в лесу.
— Что ж, что скрываться, — успокоил брат. — Дом общий, родительский.
И на том спасибо. Утешил сестренку.
Вышли во двор. Ворота высокие, тесовые, снаружи гладкие. Не зацепишься и не перепрыгнешь. Михалыч учил дядю пользоваться помповым ружьем. Передернул — и стреляй. Только целься. Потом опять передергивай. А картечь сама сделает дело.
— Откуда взял?
Михалыч махнул рукой: не спрашивай, дядя, — тебе это вредно знать.
Ружье «Моссберг» дяде понравилось. У него было и свое, одноствольное, тридцать второго калибра, из которого он стрелял еще парнем. Жаль, патроны «бекасином» заряжены, на белку и к помповому не подойдут, слишком маленькие. Да и то, наверно, отсырели от старости.
— Может, гранату вам
Оказалось, не надо. Самим бы не подорваться. Из дяди военный был никудышный — служил в пятидесятых в стройбате на Алтае и стрелял там, в «учебке», один раз из карабина.
— Что бы ни случилось, не робейте, — улыбнулся племянник и прыгнул в седло. Молодой еще. Ему бы служить, а он, возьми ж ты, ушел…
Кожемякин, петляя тропкой, вновь вышел огородами (картошку всю истоптал!) и рысью прибыл на место. Конь разогрелся и фыркал. «Пасись, Резидент! Наводи тело…»
Михалыч привалился спиной к дереву, откинул ноги. Он здесь, возможно, сегодня ляжет, но врага не пропустит. Вопрос лишь в том, кто враг. В нынешнее время врагом может оказаться даже друг или мент, а заурядный бандит — другом.
Он достал из кармана письмо, распечатал конверт и стал читать.
«Здравствуй, Михалыч! Надеюсь, мое письмо найдет тебя и ты его прочитаешь, прежде чем порвать. С тобой мы прошагали вместе десять лет. Конечно, я моложе тебя и меньше твоего видел, но не это главное. Главное в том, что я в тебя всегда верил. И теперь верю.
Служба наша в последнее время круто изменилась. Изменилось направление. В связи с этим изменилась и кадровая политика. Меня перевели с повышением в кадровую службу на полковничью должность — заместителем начальника, и все личные дела возложены на меня. Смысл новой политики в том, что отправлены на пенсию старшие офицеры предельных возрастов. И в Учреждении теперь почти треть должностей вакантны. В связи с этим я подумал, что ты мог бы вернуться в строй. Рано ты ушел. Вот посмотришь, не по тебе гражданская жизнь. Буду с тобой прям и откровенен: твой рапорт о поступлении на службу вновь лежит у меня в столе. От тебя требуется хотя бы телеграфное подтверждение. Ты понимаешь, о чем я говорю?! А пока считай, что находишься за кадрами МВД и тебе идут деньги. Не позднее недельного срока дай знать телеграммой.
Фермерство — прекрасная вещь. Я бы, может, и сам стал крестьянствовать. Но мент и фермер — это уж чересчур. Это слишком, потому что это явный перебор для нас обоих. Кстати, чуть не забыл. Сиреневый тоже в последнее время засобирался. Наверное, его предупредили сверху. А об изменениях по направлениям в службе — это при встрече. Должность теперь твоя именуется — федеральный агент.
Жду ответа. И смотри там не надорвись на почве хлебозаготовок. Степичев.
Р. S. Пропал без следа Бичевкин. Уехал по личным делам куда-то на восток, и ничего о нем не слышно».
Вот так, просто, открытым текстом. Эдак мог только лишь Степичев. Он не любил демагогию и непомерную конспирацию. Письмо отправлено неделю назад.
Михалыч разглядывал и вновь перечитывал текст. Его это почерк, Степичева. Хитрый. Написал за Михалыча рапорт и радехонек. Думает, Михалыч разбежится. Некогда пока Михалычу. Потом разве что… телеграмму отобьет.
За кустами хрустнул сучок: лосиха с теленком-стригунком стояла рядом и чесала бок о березу. Михалыч хлопнул в ладони — лосиха вскинулась и пошла прочь, подняв голову. Лосенок бежал следом…