Наркоманы красоты
Шрифт:
Когда опустились сумерки, я был слишком взволнован, чтобы есть, поэтому, я взял мольберт и отправился к вдовьему загону.
Я пришёл чуть позднее, чем в первый вечер, и слуги стояли вдоль волнолома, держа полотенца и одеяния, и обитые кейсы для граалей. Их фонари, поставленные у ног, светились жёлтым светом. Слуги, кажется, все были исключительно Крондиэмцами.
Небольшая группа туристов, в основном мужчин, ожидала через дорогу, весело общаясь, и я отошел от них и нашёл место возле волнолома,
Воды загона взволновались и появилась первая вдова, медленно взбираясь по ступеням от загона до волнолома. В одной руке она бережно держала пузырёк своего грааля, и именно грааль был тем, что в первую очередь увидел её слуга, взяв его осторожными руками и уложив в кейс.
Вдова, когда её освободили от ноши, упала на руки и колени. Поток белой жидкости хлынул из её рта и носа, когда она прочистила лёгкие, потом она закашлялась, спина её выгнулась от усилия. Она издала что-то вроде мяукающего стона.
Я услышал, что она тяжело дышит, как обессиленное животное.
Через минуту она встала и взяла полотенце, которое передал ей слуга. Её движения, сначала какие-то неуверенные, приобрели уверенность, и она энергично вытерлась, игнорируя выкрикиваемые туристами приглашения. Она обернула халат вокруг своего прекрасного тела и зашагала прочь со своим слугой, направляясь, я полагаю, в свой дворец.
К этому времени стали выходить другие вдовы, но я не остался посмотреть их всех.
Были они все красивы, вдовы?
Да, конечно, хотя в темноте их красота была до некоторой степени сокрыта.
Но я запомнил не их красоту, а их краткую беспомощность, их боль. Это было представление с примесью какой-то ужасной неправильности, и я надеюсь, что никогда не увижу их снова.
Когда я пришёл к воротам сада, Крондиэмская женщина позволила мне войти, сверкнув на меня возмущённым взглядом, без веселья, которое она показала прошлой ночью — что я расценил как улучшение.
Она привела меня в комнату на террасе, которая, как теперь я увидел, была со вкусом обставлена ухоженными зелёными растениями, белыми плетёнками и диванными подушками с ярким рисунком. Это был интерьер, который был бы подходящим в любом бунгало на морском побережье на сотне различных миров.
Мэделен, одетая в длинное чёрное платье и тёмно-красный пояс, была, пожалуй, ещё сверкающе прекраснее, чем прежде. В её присутствии я почувствовал дрожащее смущение за свои прежние сомнения.
«Привет, Гражданин Хендер», — сказала она.
«Привет», — сказал я, чуть сбившись с дыхания. «Пожалуйста, зовите меня Миллен».
«Хорошо», — сказала она без тени насмешки. Мне пришло в голову, что если её красота была нечеловеческой, то и её явное отсутствие самосознания так же было нечеловеческим. Человеческую женщину мог бы позабавить блеск в моих глазах — или, возможно, вызвать пренебрежение.
«Можно мне называть
«Конечно», — сказала она. «Байрон сегодня ночью с вами не увидится; у него осталось так мало сил». Её глаза заблестели влагой, но слёзы не потекли. Я был глубоко изумлён. Сильфиды способны любить, в человеческом смысле? Я предполагал, по некоторым причинам, что все эмоциональные потоки текут в одном направлении: к сильфидам.
«Мне жаль», — сказал я.
Она кивнула. «Всё так и должно быть, я знаю. Но это тяжело». Она чуть улыбнулась. «Итак, вы бы хотели начать? Я сделаю, как вы скажите, в точности. Эта комната подойдёт? Мы можем принести больше света, если пожелаете».
Я осмотрелся. «Со светом порядок. Возможно, мы могли бы передвинуть диван в этот угол. Отодвинуть растения». Я указал место, где никакие следы и безделушки не портили белые стены и пол. «И возможно застелить диван белым покрывалом?» Мысль наложить совершенство Мэделен на этот пастельный образ вызвало у меня чувство слабого желудка.
Она кивнула слуге, который принес белое постельное покрывало и привёл другого Крондиэмерца. Двое слуг с трудом передвинули диван в угол и расстелили покрывало.
Мэделен посмотрела на меня вопросительно. «Хорошо», — сказал я. «Присядете?»
Она села на диван и её платье опустилось вокруг неё изящными складками. Я нарисовал много официальных портретов и обычно укладка складок платья — это вопрос бесконечной возни. Это мгновенное совершенство было почти сверхъестественным.
Я установил мольберт, подключил цветопалочку. «Я только сделаю несколько быстрых набросков», — сказал я.
Она кивнула, а затем стала смотреть мимо меня, во тьму ночи Ноктайла.
По-всему, должна была поучиться элегантная композиция: белая стена, чёрное платье, единственный цвет — её бледно-фиолетовая кожа и аметистовые локоны, её глаза и рот. И она была превосходной моделью, неподвижной и, несмотря на это, полной вдохновения. Однако уже через несколько минут наступило разочарование. Я нарисовал бы её лицо, её длинные руки с той силой и умением, которыми я владел — а затем я взглянул бы на неё и увидел, как же я далёк от успеха.
Моё разочарование, должно быть, было очевидно. Мэделен заговорила тоном сочувствия. «Я — трудный объект?»
Я грустно улыбнулся. «На вас очень легко смотреть, но очень трудно нарисовать. Ваш супруг был прав, назвав это вызовом; на самом деле никто никогда не делал настоящего изображения… такой персоны, как вы».
«Вы можете называть меня сильфидой; это то, что я есть. Этот термин не доставляет мне неудобства». Она казалась вполне прагматичной.
Моё любопытство вспыхнуло, стало непреодолимым импульсом. «Есть много вопросов, которые я хотел бы вам задать, если можно».
Она откинулась на диване. «Спрашивайте, Миллен. Мой муж приказал мне делать всё, что вы пожелаете».