Нарисованные герои
Шрифт:
Кто-то надел на меня шапку, и я услышал голос. Я не сразу понял, что это мамин голос. Он был слабый, но очень спокойный:
– Не надо, Леня. Ты можешь простудиться. Не надо. – Она хотела поправить мой шарф, но не стала и прижала свою теплую ладонь к моей щеке.
Тогда я заплакал. Я еще за секунду до этого не знал, что смогу так сильно заплакать и уже долго не сумею остановиться. Я плакал, прислонившись к березе, и слышал, как ударили три выстрела – прощальный салют. Папа не был военным, но кто-то салютовал ему. В ту минуту мне было все равно. Я даже не повернулся, чтобы посмотреть, из чего стреляют. Через неделю я нашел у папиной могилы затоптанную в снег гильзу и понял, что
Отец словно задал мне вопрос. Это я понял, когда мы с мамой приехали на место его гибели. Заводская легковушка осталась за прудом, а мы вышли на плотину.
Лед на пруду был ровный, и его совсем занесло снегом. И нельзя было даже угадать, где месяц назад чернела полынья. И перила починили. Наверно, срубили для этого еще одну березку.
Я подошел к перилам и навалился грудью. Они вдруг качнулись. И я рванулся назад. Недаром мама говорила про мое разнузданное воображение. Мне показалось, что березовые жерди проломятся, я упаду, пробью лед и уйду в черную воду.
Я отошел, и тогда впервые мне будто кто-то сказал: «Он не испугался. А ты смог бы?»
Я не знал.
Мне говорили, что я похож на отца. Говорили, что волосы такие же, глаза такие же и даже характер такой же. Но я не знал, смог бы я сделать то, что сделал отец. Чтобы спасти мальчишку, он повернул машину, а ведь у него была всего секунда на размышление. И в эту секунду надо было решиться…
Я представил себя на его месте. И вдруг понял, что не решился бы вот так сразу взять и повернуть. Это же навстречу смерти. И тут даже некогда подумать.
Я стиснул зубы и крутнул руками, будто поворачивал баранку. Потом еще, еще, еще… Может быть, я все-таки смогу? Ведь я похож на отца!
– Ты что, Лёник? – тихо спросила мама.
– Так… – сказал я и сунул руки в карманы.
Но с тех пор у меня появилась привычка. Я все время представлял себе дорогу, человека на ней, машину. Я все время рвал вправо баранку руля. Сижу на уроке, вцеплюсь в парту и уже не слышу ничего. Дорога, человек! Руль – в сторону!!
– Седых, что с тобой?
– Ничего…
– Сиди спокойно.
Иногда мне казалось, что я смелый, что я сумею, если случится… Но мне надо было знать точно, чтобы стать спокойным. А как узнать? Ведь такое случается раз в жизни.
Я себя до того довел, что даже сниться стало. То будто я машину веду, то самолет на бреющем полете то корабль. И на пути – то человек, то дом какой-то, то лодка с рыбаками. И всё мчится навстречу. А я не могу отвернуть, нет сил…
Однажды ночью я все-таки рванул баранку, и машина полетела в скалистую попасть, и за стеклами кабины мчались клочья рыжего тумана… Ну и что? Ведь уже хватаясь за руль, я знал, что это сон…
Так закончилась первая глава. Других глав я не написал. Я даже точно помню, почему отложил повесть. Надвинулся на всех на нас грозный Карибский кризис, когда руки наших и американских генералов лежали на ядерных кнопках. Всяких чувств было множество, но самое главное, пожалуй, – ненависть к безмозглым политикам, которые неизвестно чего ради могут уничтожить половину человечества. «Какое они имеют право?!» А еще – понимание, что только все люди вместе могли бы оказать сопротивление таким идиотам, но увы… И мысли повернулись к другой теме. К повести, где говорилось, что, если у взрослых не хватает здравого смысла, то, может быть, хотя бы дети встанут на защиту планеты? Конечно, сумасшедшая фантастика (недаром меня обвиняли в «детском авангардизме»). Но, если в реальном взрослом мире я был беспомощен, то сделать что-то хотя бы в жанре детской сказки чувствовал себя обязанным… Не сделал,
Теперь, через сорок лет, перелистывая ветхую тетрадку, я понимаю, что повесть могла получиться не хуже других. Кстати, сохранился довольно подробный план. Казалось бы, садись и дописывай. Но я давно уже не пишу так, как в шестидесятых годах. Пытаться снова влезть в шкуру молодого автора с его юношеским стилем, категоричностью суждений и открытостью чувств – это все равно, что мазать кремом и пудрить морщины. Смешно и глупо. Писать, глядя на придуманные в то время события с нынешней колокольни? Но получится вообще неизвестно что… Да и зачем это? Все равно, что бессмысленные попытки вернуть прошлое… Но, чтобы Лёнька не обижался, я попытаюсь коротко вспомнить, что же все-таки с ним тогда было…
План второй главы
Городские улицы. Школа такая же, в которой Лёнька учился раньше. Даже показалось: «Вдруг сейчас встречу Володьку?» Но он увидел другого – щуплого рыжеватого мальчишку, который красил рамы новой теплицы. Тот работал один, одноклассники уже разошлись. Лёнька почувствовал: мальчик чего-то (или кого-то) боится. Они стали работать вдвоем. Потом, в знак знакомства, расписались на запылившихся стеклах теплицы: «Леонид Седых, Андрей Коноплев». Разговорились. Видимо, Андрюшка Коноплев ощутил доверие к новому знакомому. Признался, что к нему придираются несколько одноклассников во главе с неким Петькой Грибатовым по кличке Гриб. Поэтому Андрюшка и работает один. «Я не могу с ними драться. Не могу заставить себя ударить человека в лицо…»
Лёнька тоже никого никогда не бил в лицо (в прежней школе таких драк и не бывало). Но сейчас он дал себе слово, что при встрече с Андрюшкиными врагами трусить не станет. Андрюшка был чем-то похож на Володьку. Правда Володька умел постоять за себя, Андрюшка же, видимо, не умеет. Ну, тем более…
Однако все это отодвинулось, стало неважным, когда Лёнька вернулся в свой новый дом. Соседка сказала, что маму увезли на скорой в больницу…
Ну, а далее – Лёнькины метания, свидание с мамой в больнице, ее обещание, что скоро приедут родственники – папина двоюродная сестра тетя Женя и ее муж дядя Толя. Они живут в двухстах километрах от города, в поселке Серятино. Пока мама в больнице, они возьмут заботы о Лёньке и квартире на себя. «Это единственный выход, Лёнечка. Потерпи… Думаю, что я пробуду в больнице недолго…»
Лёнька знакомится с профессором Серебровским и узнает, что, к сожалению, «это будет довольно долго». Возможно до сентября.
Тетя Женя и дядя Толя. Тетя Женя картинно жалеет маму: «Бедная Валечка». Дядя Толя в поселке работал заведующим клубом (сейчас он в отпуске).
Еще одна заметка в скобках, посреди плана – (д. Толя просто сволочь).
Пришел контейнер. Тетя Женя в комоде и в шкафу устанавливает замки.