Нарциссы для Анны

Модиньяни Ева

— Это ты меня спрашиваешь? — пожал плечами Чезаре. Ему не хотелось отвлекаться от своих мыслей.

— У тебя вид человека, которому известно что-то такое, что не дано знать другим, — с уважением сказал тот.

— Вздремни лучше, если удастся. — Это был братский совет.

— В том-то и дело, что не удается. Этот проклятый глаз зверски болит. Нужно попросить у санитаров снотворное, иначе вообще не усну. Как ты думаешь, может быть заражение? — спросил он, трогая окровавленный бинт.

— Откуда я знаю, — пробормотал устало Чезаре. — Дай хоть мне в таком случае поспать, — сказал он, натягивая на себя

полу шинели.

Он оказался в пехотном полку, где было больше вшей, чем патронов, где бездарность офицеров была сравнима только с их гонором и высокомерием, где бестолковщина и дезорганизация, царившие в армии, были виднее всего. Вместе с несколькими сотнями таких же растерянных, как и он, парней в дырявых обмотках он пытался спасти свою шкуру в этой бессмысленной кровавой бойне. Жизнь простых солдат всецело зависела от слепого случая глупости главного штаба.

Рождество Чезаре провел в окопе, стоя ногами в ледяной воде и грязи, с ветеранами, которые мочились и испражнялись тут же в траншее и рассказывали похабные истории про генерала Кадорну [6] . Другие развлекались тем, что играли «во вшей»: побеждал тот, у кого набиралось их больше.

При свете коптилки он попытался перечесть потрепанное письмо Матильды, которое нашло его в казарме возле Удине. «Теперь, когда тебя нет со мной, мой обожаемый мальчик, жизнь пуста…» Но эти пустые слова без звука ее голоса лишь будили тоску. Без ее материнской заботы, ее женской ласки, без объятий и поцелуев они ничего не стоили. Это были всего лишь условные знаки на листе бумаги в линейку, которые не значили ничего. Что они ему без ее шелковистой кожи, без упоения любви, без той дрожи, что вызывает взгляд женщины, которая ласкает тебя?

6

Луиджи Кадорна (1850–1928) — генерал, командовавший итальянскими войсками в сражении при Капоретто.

В его памяти ожила их последняя встреча на центральном вокзале, перед вагоном, до отказа забитом людьми, среди грома оркестра, среди воинственно развевающихся флагов, среди порхания добрых и великодушных синьор, которые раздавали молитвенники и бесполезные гамаши солдатам, обалдевшим от призывов и риторики и подавленных страхом перед неизвестностью. Некоторые, чтобы придать себе храбрости, пели: «Прощай, красавица, прощай», но те, кто на самом деле прощался со своей женщиной, не могли найти таких слов.

Вот и Матильда с Чезаре, стоя рядом на перроне, понимали, что слова ничего не значат, что важнее просто смотреть друг на друга, касаться друг друга, дышать друг другом.

— Я скоро вернусь.

— Кто знает?

— И все будет, как прежде.

— Будем надеяться.

— Мне было хорошо с тобой.

— Когда вернешься, ты будешь смотреть на девушек — я уже буду старухой.

— Неправда.

— Это сейчас ты так говоришь, потому что не знаешь.

Они говорили о прошлом и надеялись на будущее, забыв о настоящем.

27

Приказ, абсурдный и бесполезный, как большая часть приказов в этой сумасшедшей войне, пригвоздил Чезаре к проклятой Богом позиции на склонах горы Фаити. Был январь, было

холодно, ветер сдирал с него кожу, а мелкий холодный дождь колол ледяными иглами. Он дрожал от холода и лихорадки, усталость валила с ног. Уже тридцать часов он вглядывался без сна в этот серый предательский туман, из которого в любой момент мог выскользнуть невидимый и бесшумный враг.

Уже трижды по крайней мере его должны были сменить на посту, но то ли завалило подземный переход, то ли снарядом накрыло командный пункт, то ли командование просто забыло о нем, рядовом Чезаре Больдрани из Милана, Ломбардия, призыва 1899-го, но смена не прибывала. У него закоченели руки, щеки покрывала густая щетина, мучил зуд по всему телу от бесчисленных укусов вшей. Ног своих он больше не чувствовал — они по щиколотку были погружены в ледяную грязь. Он вспомнил об этой старой шлюхе Сибилии и ее дерьмовых предсказаниях и от злости на себя выругался вслух. Не будь он таким доверчивым и суеверным, он сидел бы сейчас в теплой прачечной в Крешензаго, спал с Матильдой в ее уютной спаленке и разъезжал бы по окрестным деревням, увеличивая на продаже вина свой и Риччо капитал. Вместо этого он торчит тут один в вонючей грязи на посту, торчать на котором так же бессмысленно, как искать блох в тумане.

— Не покидай поста ни при каких условиях. — То был приказ, а приказы не подлежат обсуждению.

— А когда меня сменят? — Глупый вопрос в устах пехотинца, который на войне стоил меньше, чем мул.

— Мы на войне, солдат. — Общая фраза, четыре слова, которые значат все и не значат ничего. Они имели бы для него смысл, если бы напрямую связывались с Джузеппиной, с братьями, с Матильдой, с Риччо, с Мирандой, но он не верил, что страдает за родину, как страдал за свою мать. Он чувствовал себя на фронте не защитником родины и семьи, а скорее частью какой-то плотины, замешенной на крови и слезах, которая защищала не страну, а лишь бездарность Генерального штаба, интересы которого требовали, чтобы он мучился в окопах и умирал.

В письмах, которые из дома присылала ему Джузеппина, не было жалоб, но было много грусти. Шерстяные фуфайки, присланные Матильдой, он носил, и они ему очень помогали. А деньги, посланные Мирандой, он спрятал в патронташ, время от времени перекладывая их то в ранец, то из кармана в карман, то даже в башмаки, в зависимости от ситуации.

Постепенно сознание его затуманилось, оно погрузилось в какой-то странный полусон. Одни образы наплывали на другие, не давая сосредоточиться ни на чем: Матильда, Джузеппина, Риччо… Сибилия проклятая… Белая рубашка Матильды в тумане… Полутень ее дома с запахом специй, цветущей глицинии…

Резкий толчок в спину вернул его в реальность — реальность войны, холода, грязи окопов.

— Это так ты стоишь в дозоре, говнюк?..

Чезаре вскочил на ноги и по привычке встал навытяжку. Офицер, подошедший неслышно, осыпал его градом ругательств.

— Ты что-то хочешь сказать?.. — закончил он свою гневную тираду.

— Нет, ничего, — пробормотал Чезаре и замолчал. Что он мог сказать? Что он устал? Что уже несколько месяцев не спал нормально? Что здесь уже тридцать часов подряд сидит, не смыкая глаз?.. Он не боялся офицера, но боялся власти, которую этот человек представлял. Так голубь боится ястреба, еще не видя его.