Нарциссы для Анны
Шрифт:
Но мать только крепче сжимала ее ручонку в своей большой, привыкшей к работе руке, словно хотела передать ей часть своей силы и уверенности.
— Осталась самая малость. Потерпи еще чуть-чуть, — говорила она, и, зная ее непреклонный характер, девочка терпела. Обессиленная и замерзшая, она покорно брела за матерью, не зная куда.
— Смотри, — вдруг сказала мать, остановившись перед заснеженной виллой в конце аллеи. Здание это было прекрасным, но тогда девочка этого не сознавала.
— Смотри!.. — повторила
— Я вижу, — сказала Анна.
Порывистым жестом Мария привлекла дочь к себе.
— Посмотри, как она великолепна, — с волнением заговорила мать. — Тебе нравится?
— Да, мама, — сказал девочка, чтобы сделать ей приятное.
— Шикарно? Ты только взгляни.
— Да, мама, — ответила она, чуть не плача от холода и усталости.
— Эта вилла стоит миллионы, и когда-нибудь она будет твоей, — произнесла мать, как-то странно улыбаясь. — Да, ты будешь хозяйкой этой виллы, — говорила она скорее себе, чем дочери. — И все вокруг тоже будет твоим…
От холода и усталости слезы навернулись на глаза девочки. Ей не нравилась эта вилла, ради которой мать зачем-то притащила ее сюда, ей хотелось скорее домой.
— Я не хочу ее. Пойдем домой, мама! — жалобно сказала она.
— Не хочешь?.. — удивилась мать, и лицо ее потемнело.
— Нет. Я хочу вернуться домой, — пожаловалась малышка. — Мне очень холодно, и я хочу скорей домой.
Глаза матери похолодели, голос стал резким.
— Дурочка! — безжалостно сказала она. — Этот дом будет твоим, и ты не будешь больше жить в нищете. Ты будешь счастлива, дитя мое, потому что это вьючное животное, твоя мать, сделает тебя королевой!
— Да, мама, — согласилась девочка, лишь бы не спорить. Она готова была на все, только бы поскорее вернуться домой.
Пока они стояли и разговаривали так, в распахнутом окне первого этажа показался мужчина в теплой суконной куртке, с приветливым и добрым лицом.
— Вам что-нибудь нужно? — крикнул он им, удивленный, что в такой холод по глубокому снегу женщина с девочкой добрались сюда.
— Нам — нет, — ответила мать ему резко. — А тебе?..
Такой была эта женщина, красавица Мария, женщина, давшая ей жизнь. Такой и видела ее сейчас Анна в своих воспоминаниях, навязанных этим падающим белым снегом.
Словно очнувшись от глубокого сна, графиня Больдрани Валли ди Таверненго вскинула голову и вернулась по оставленному в снегу следу к своей машине. Курт услужливо распахнул перед ней дверцу.
— Поехали! — приказала она.
Вскоре «мерседес» мягко затормозил на площадке перед ярко освещенной виллой. Вышедший навстречу старик сторож сам открыл дверцу и, улыбаясь, поздоровался с Анной. Это был тот самый человек, который тридцать пять лет назад спрашивал у матери, не нужно ли им чего.
— Как дела, Джованни? — спросила Анна.
— Не жалуемся, синьора,
Сквозь застекленную дверь за легкой кружевной занавеской Анна заметила фигуры в холле, и легкая досада промелькнула на ее лице.
— Кто там? — спросила она.
— Синьор граф, дети и адвокат Скалья, — ответил Джованни.
— Я же говорила ему, что хочу остаться одна.
Анна с раздражением смотрела на старика и медлила выйти из машины.
— Я этого не знал, — проговорил он с извиняющейся улыбкой, доброй и мягкой, как у верного пса.
— Я уезжаю, Джованни, — сказала она смягчившимся тоном. — Передайте им, что у меня еще есть дела.
Ей не было нужды придумывать другие объяснения, и старик поклонился, захлопывая дверцу.
— Разворачивайся, — велела Анна шоферу.
Она была богата и могущественна, могла приказывать и повелевать, и эта власть над людьми давала ей мимолетную иллюзию, что она может все — даже убежать от своего одиночества.
— Куда? — спросил Герман.
— К доктору Маши.
Да, кажется, это была неплохая идея, и, окончательно решившись, Анна откинулась на мягкую спинку сиденья, устало прикрыв глаза.
Когда Джанфранко Маши входил в редакцию, гул разговоров прекращался и раздавалась деловитая трескотня машинок, а карандаши художников тянулись к оставленным эскизам. Так было и в этот раз. Единственной сотрудницей, которая занималась делом и без него, была невзрачная секретарша, с любовью и тщанием поливавшая цветы. Фикусы с блестящими крупными листьями казались зеленым оазисом посреди безликой офисной обстановки.
— Где Пьеро? — спросил Джанфранко Маши, не столько нуждаясь в ответе, сколько для того, чтобы просто что-то сказать.
— Думаю, пьет кофе.
Одна из сотрудниц, самая молодая и красивая, оторвала глаза от разложенного на столе макета и вызывающе посмотрела на него. Она уже побывала в его постели и ей хотелось, чтобы он не забывал об этом.
— Один?
— Разве у нас пьют кофе в одиночестве? — заметила молодая женщина, намекая на то, что автомат с горячими напитками был местом сплетен и всех редакционных интриг.
Великолепный Джанфранко Маши склонился над столом, на котором верстался номер, и его красивые холеные руки стали перебирать разложенные здесь фотографии.
За каждым его движением следило двадцать пар глаз — он был здесь хозяином и властелином. Но выше, в кабинетах настоящих хозяев, отчитываться приходилось уже ему самому. Там Джанфранко ежедневно устраивали разносы. Журнал, который он редактировал, издавался на средства Больдрани, а как известно, кто платит, тот и заказывает музыку. В конце концов он к этому привык и приспособился, точно как сменил свой морской китель на кардиган от Армани.