Нарциссы для Анны

Модиньяни Ева

— Ты прекрасно знаешь, что для Чезаре Больдрани секретов нет.

Зеленые глаза Анны сверкнули на солнце.

— Я люблю его! — крикнула она. — Я безумно люблю его, Миммо. — И снова, вся в слезах, она оказалась в объятиях этого человека, которого считала своим вторым отцом.

— Поплачь, тебе полегчает, — с грустью сказал он ей. — Но ты должна все же принять решение. Ты знаешь, что думает старик о таких вещах. У этого парня все о'кей, но он женат. Это было бы, как манна небесная, для охотников за скандалами: ПОДЕРЖАННЫЙ МУЖ ДЛЯ АННЫ БОЛЬДРАНИ. Его жена кричит, что она в отчаянии, угрожает местью. Для нее это шанс обелить себя, сделать во всем виноватым мужа, и она подает

вашу историю с тонким коварством. Посмотри-ка. — Он протянул ей газетную вырезку, которую достал из кармана. — Это была фотография ее и Арриго, когда они целовались на пляже.

Анна провела рукой по лицу, и в глазах ее сверкнула старая ненависть.

— Старик это видел? — спросила она.

— И не только это. Он видел и слышал много других вещей. Теперь хочет увидеть и услышать тебя.

Анна всхлипнула и прильнула к груди Пациенцы.

— Хорошо, мы уедем, — сказала она.

— Ты хочешь перед отлетом увидеть его? — Он намекал на Арриго.

— Нет. Если он меня не поймет, значит, я в нем ошиблась. — Как могла она за несколько минут или даже часов передать все, что теснилось в ее душе, ту сумятицу мыслей и чувств, которые обуревали ее? Законы общества и коварство Сильвии разрушили ее мечту.

Личный самолет Чезаре Больдрани стоял недалеко от здания аэропорта. Командир и второй пилот были на борту.

— Тогда можем садиться, — сказал Пациенца.

— Ты знаешь, за одну ночь этот выжженный остров превращается в зеленый ковер, — сказала Анна, в то время как шум моторов разносился по летному полю.

— Что ты говоришь? — крикнул Пациенца, показывая на уши, когда они уже поднимались по трапу.

— Ничего, — ответила Анна. — Ничего важного.

И ветер Атлантики осушил последние две слезинки на ее печальном лице.

Арриго Валли сидел за тем же столом с теми же цветами и с теми же приборами, что все эти дни, но прежняя услужливость Маноло и Рибейры казалась нелепой и почти шутовской.

— Может, шампанского? — поколебавшись, спросил Маноло.

— А почему бы и нет? — Арриго был великолепен в своем показном равнодушии.

— Шампанское к завтраку, — с деланной веселостью провозгласил слуга, возвращаясь с бутылкой и ведерком.

— Бокал для синьоры, — приказал Арриго.

Синьоры на острове уже не было, она в это время летела к Риму, но португалец все равно поспешил принести бокал.

— Что еще, синьор?

— Ничего. — Арриго улыбнулся, и официант молча отошел. Он налил шампанское в оба бокала, посмотрел на бокал Анны, в котором играли веселые пузырьки, и одним духом опрокинул свой. — Будем здоровы, — сказал он. Где-то звучала знакомая пластинка Элвиса Пресли.

Он вышел из гостиницы, сел в старый джип и поехал по дороге, которую все эти дни много раз проезжал с Анной. В бухте он остановил машину на берегу. Прилив стер все следы на песке: не было ничего, что напоминало бы об их пребывании, только сверкающее море, нетронутый песок с золотыми отблесками и заводи с прозрачной водой, где плавали маленькие красные крабы. Он растянулся на песке, скрестил руки под головой, отдавшись горячему солнцу и океанскому ветру. На этом пустом берегу, где еще вчера они были вместе, все напоминало ему об Анне. И он уже знал, что это не было для него минутным приключением.

Арриго Валли ди Таверненго недавно исполнилось тридцать, и он был единственным наследником богатой семьи, чьи корни восходили к средневековью. Семья Валли владела некогда большей частью Эмилии, часть их земель была на границе с Романьей. Умные и по своему просвещенные землевладельцы, предки Арриго, породнились со Скалигерами и д'Эсте, укрепив тем самым свое положение в эпоху

потрясений, которые низвергли в конце концов многие другие знатные фамилии. В первые десятилетия девятнадцатого века Валли породнились с Тавернье, выходцами из Франции, знаменитыми виноделами.

Жан Батист Тавернье был поставщиком императорского дома, и Наполеон почтил его своей дружбой. Когда же великий император был окончательно повержен под Ватерлоо, это сказалось и на предприимчивом Тавернье, который решил, что следует переменить климат. Он пересек Альпы и поселился в Италии с женой и красавицей дочкой Жозеттой.

Жан Батист надеялся здесь найти, и в самом деле нашел, прекрасные земли для виноградных лоз, и дела его пошли в гору. Гондрано Валли, который сдавал ему свои земли в аренду, познакомился с Жозеттой и женился на ней. Пленился ли он парижским обаянием девушки, или был увлечен перспективой родства со знаменитым виноделом, той пользой, которую можно было извлечь из него, но так или иначе, а всего за несколько лет вина и ликеры с этикеткой «ВАЛЛИ-ТАВЕРНЬЕ» появились при всех дворах тогдашней Европы. Потом французское имя Тавернье исчезло, а вместо него на всех бутылках и погребах стояло «ВАЛЛИ ДИ ТАВЕРНЕНГО».

Арриго был единственный наследник этой богатейшей империи вин с ее виноградниками и перегонными заводами, рассеянными по всей Италии, и мощным экспортом на весь мир. Но сейчас, когда не было больше с ним зеленых, как вода в этой бухте, глаз Анны, его знатность и богатство не значили для него ничего.

3

Одним своим присутствием Анна умела развеять заботы и тревоги отца, заставить его пренебречь своими строгими правилами. И она частенько пользовалась этим, играя на привязанности, которую старик к ней питал.

— Наконец-то, — сказал Чезаре, поднимая на нее свои непроницаемые голубые глаза, в которых, однако же, блестела улыбка.

— Чао, папа! Как поживаешь? — впорхнула она с озорным видом в его кабинет на Форо Бонапарте. — Не помешаю?

— Мне уже давно мешают эти твои выходки, — сказал он, качая головой, но в голосе его не было и тени укора.

— Ну, папа!.. — надулась она, точно девочка. Со своим темным южным загаром, словно овеянная еще ветром Атлантики, она была на редкость хороша. На мгновение Чезаре перенесся на годы назад и увидел в ней прежнюю красавицу Марию во всем блеске ее молодости и обаяния. Анна походила на мать, но с более мягкими чертами лица, более благородными. — Ну, папа, неужели тебе нечего больше сказать? — защебетала она. — Ну, папочка, пожалуйста, подари мне одну из своих очаровательных улыбок. — Она буквально упала на бархатный диван — ее шотландская юбка в складку приподнялась, как облако, и улеглась кругом, сделав ее еще больше похожей на маленькую девочку.

Чезаре едва не растаял, но, не желая поддаваться на ее уловки, сделал суровое лицо и старательно раскурил одну из вечных своих сигарет с золоченым мундштуком.

— Нечему улыбаться, зная твои подвиги, — сказал он. — Уже четыре месяца ты колесишь по свету, как цыганка. Сначала ни с того ни с сего бросила жениха, потом отправилась в Америку, а когда уже собиралась вернуться, впуталась в эту постыдную историю. — Было нечто двусмысленное в этой проповеди, которую он ей читал. Сам Чезаре Больдрани в свои шестьдесят лет был мужчиной редкостной красоты. Прямой и стройный, как атлет, он был еще полон энергии. А легкая седина и мелкие морщинки, которые появились в углах глаз, лишь подчеркивали его обаяние. Анна знала, что женщины, и молодые, и зрелые, все еще страстно влюблялись в него, и он, по слухам, не оставался к ним равнодушен.