Наполеон
Шрифт:
– Законный гимн пороку, достойный вас обоих, – сказал граф. – Вы оба нечисть и равны в грехе. Но вы оба живы, а Она – нет! Отчего Ее ненавидели? Она так любила людей, все старалась угодить им…
– …Как вы ее учили, – усмехнулся Бомарше.
– Да, я. Она носила туалеты, усыпанные драгоценностями, – продолжал граф, – и все негодовали: дорого! Я уговорил Ее носить простые платья с наброшенной на плечи накидкой – опять негодовали: нарушила этикет! Ее парикмахер соорудил прическу величиной с Нее самое. Чудо искусства: среди роз стоял сельский домик в духе Руссо… Придворные объявили – безумие. Я посоветовал, и Она придумала самую скромную прическу: перья в волосах. И они осудили Ее уже за это…
– Вы должны понять, какую ужасную службу сослужили бедной королеве, – сказал Бомарше. – Вы не француз. Вы не понимали ни страны, ни времени. Это был Галантный век – последний век, когда Францией
– И все-таки я предпочитаю оригинал карикатуре, – проворчал маркиз, – ибо Бонапартова Жозефина – жалкая пародия на Антуанетту. Такая же мотовка, но буржуазка, то есть мотовка без вкуса; такие же прихоти плоти, но прихоти потаскухи… И вокруг нее – эти новые правители, свора жалкой нечисти, ограбившая страну. Вместо царства кровавых фанатиков-революционеров мы получили царство воров и ничтожеств. И огромное количество доносчиков. Недавно я начал писать памфлет об этой креолке… мсье Бомарше, сам не раз писавший подобные памфлеты при короле, оценит новую ситуацию… Я написал только первые строчки – и ко мне уже пришли! И предупредили: «Сейчас у нас новый министр полиции – мсье Фуше. У него есть идея: отправлять людей, внушающих опасения правительству… нет, не в тюрьму, это вызывает к ним нездоровый интерес общественности, а в обычную психушку. Если вы хотите там очутиться снова, продолжайте писать». И знаете, я решил продолжить. В психушке полно порядочных людей, помешавшихся от наших постоянных ужасов. И еще: пережив революцию, я понял, что только в неволе можно вести себя свободно и даже со свойственными вам причудами. Например, в Бастилии я обожал покупать дорогие розы, а потом, на прогулке, стоя над вонючей лужей, медленно отрывал лепестки и бросал в грязь. Они были уверены, что я безумен, и не трогали меня. Эти сукины дети не понимали символики: Галантный век должен был закончиться грязью.
Маркиз с сожалением посмотрел на остатки кушаний. Он уже не мог больше есть и откинулся в кресле, испытывая блаженство.
Мадемуазель де О. в одиночестве допивала вино.
– Мне кажется, граф, вы просто не можете оторвать глаз от нашей молчаливой дамы. Это единственное, что оправдывает ваш отказ от такого обеда. Понимаю ваше состояние… и маркиз тоже. Мы уважаем бурю чувств, которую вызывает у вас ее облик, так что она в вашем полном распоряжении. Мы оба против неверности, но за непостоянство. Тем более что мадемуазель де О. – великая охотница до новизны…
Мадемуазель смеялась.
– Вы за все непременно ответите на Страшном суде. Оба! Впрочем, надеюсь, господин Бомарше предстанет перед ним уже сегодня.
Бомарше не ответил. Он молчал, и тоскливая грусть вдруг преобразила сытое круглое лицо. Но маркиз возмутился:
– Глупость толпы, недостойная вас, граф! Страшный суд… Я уверен, что Он, который устами Сына говорил о прощении, не может мстить нам за наши страсти… да еще в виде этакого суда с присяжными в виде апостолов. Да и за что? Если Бог наделил нас тем, что мы считаем грехами, возможно, мы просто не научились ими пользоваться? Может быть, грехов вообще нет, а есть потребности, пока еще непонятые…
– Все то же отвратительное богохульство, – сказал Ферзен.
– Я не такой уж верующий… хотя, думаю, вы правы граф, – заговорил Бомарше. – Господь оставил нам свободу воли… свободу выбора. Отсюда и следует: все позволяемо, но не все позволено.
Маркиз улыбнулся:
– Бомарше – моралист… По-моему, это даже смешнее его комедий.
Фигаро сменил оплывшие свечи и начал убирать посуду.
– Ваш бокал, хозяин… – Он кивнул на нетронутый бокал.
– Забери его, – сказал Бомарше и внимательно посмотрел на маркиза.
– Что
– Если бы этот бокал был отравлен… какое напряженное было бы действие! Вот он, истинный театр, не правда ли, граф?
Граф молчал.
Фигаро уже забрал бокал, когда Бомарше вдруг сказал:
– Оставь его. – И усмехнулся. Фигаро вернул бокал на стол.
– Маркиз, вы довольны? И вы, граф, рассуждающий о Страшном суде? – спросил Бомарше, пристально глядя на стоявший перед ним бокал с вином.
Граф по-прежнему молчал.
Маркиз, пожав плечами, заговорил элегически:
– Кончается век… Моя бабушка рассказывала, как умирал прошлый век, как все ждали конца света, готовились к Его второму пришествию. Была ужасная паника, все девицы спешили стать женщинами. И бабушка…
Она была красавицей с высокой грудью. Когда в отрочестве я думал о грехах и аде, то всегда представлял портрет бабушки в гостиной.
Бомарше выстукивал мелодию пальцами по бокалу с вином. И загадочно улыбался.
Вдруг заговорил граф:
– Конец света? Его и не ждут, потому что он уже случился. Власть, данная от Бога, отвергнута в стране великих монархов. Подданные торжественно убили своих правителей. И хотя сейчас многим кажется, что века кровавей быть уже не может, поверьте: и может, и будет! Ибо с каждым десятилетием общий грех человечества копится, и прогресс я вижу только в возрастающей величине этого греха.
– Ая, знаете, очень верю в воздухоплавание, – сказал Бомарше, все постукивая по бокалу. – Я думаю, люди будут проводить все больше времени в небесах, среди облаков. И небо исправит их… Хотя общее содержание жизни не изменится: люди будут рождаться, надеяться, страдать и умирать.
– Вы забыли о главном, – засмеялся маркиз. – О Звере в нашей душе, который время от времени и делает нашу жизнь истинной.
– Перестаньте! – поморщился Бомарше. – Вы типичный французский философ. Ужаснейшая порода! Мой итальянский знакомец Казанова честно говорил: «Распутник по профессии». Но мы, французы, должны подо все подложить идею… Вы не просто развратник – вы готовы увидеть в вашем разврате всю философию мира, вплоть до замысла Создателя. У меня во время премьеры «Тарара» гостил Сальери, милейший человек, постоянно что-то напевал, ну совершеннейшая птица… и прелестный характер: очаровательно, как это умеют одни итальянцы, волочился за моей дочкой. И замечательно говорил: «Были две истинные столицы уходящего Галантного века – Париж и Венеция. Где короновался музыкант? В Париже и Венеции. Куда ехал авантюрист? В Париж и Венецию. И оба города – зеркала своих наций. Какой тяжелейший город ваш Париж – он все время работает, трудится для всего мира: создает новые идеи, моду, научные открытия, новые блюда, эпиграммы и политические теории, и в итоге – революцию. А вот другая столица – Венеция. Она оказалась истинной дочерью Италии, ибо вовремя поняла, что слишком много работала для истории, но в нашем веке открыла наконец великую цель: праздность. Жить для жизни! И теперь там вечно веселящаяся пестрая толпа: аристократы, приживалы, ростовщики, кокотки, сводники, шулеры… Ночей для сна там нет – есть ночи без сна! Пока Париж питался результатами своих умных идей – террором и кровью, – Венеция веселилась, не забывая славить Бога. Площадь Святого Марка… плащи из желтого, голубого, алого, золотого и черного шелка… камзолы, отделанные золотом и обшитые мехом… муфты из леопарда… маленькие женские треуголки, кокетливо сдвинутые на ухо… И, конечно, маски, в которых там можно ходить большую часть года! Если в Париже человек превращает свою лицо в маску или, чтобы скрыть свои мысли, искажает лицо в маску, то в Венеции носящий маску защищает свое лицо. Маска всюду: в салоне, канцелярии, во Дворце дожей. И уже нет ни патриция, ни шпиона, ни монахини – есть «синьор Маска»! И в игорных домах возбуждаются, как от любви: свечи, маски, игра, вечная феерия… Все помешаны на игре и на легкой, как игра, любви… почти дружбе, где, насладившись друг другом, люди с благодарностью расходятся. А в Париже даже любовники идейны! И если они расходятся, то ненавистниками; если любят, то измучают…»
– Да, кстати, что у вас на десерт? – насмешливо прервал его маркиз. – А вы так и не выпили… Ваш бокал, Бомарше!
– Клубника и «фрукты сезона»… Граф, может быть, хотя бы десерт?
Граф не ответил, и Бомарше закончил:
– Я расплакался, когда наш юный корсиканец покончил с независимостью Венеции. Это неподражаемая, единственная в своем роде республика… и вот тысяча сто лет истории закончены вчерашним лейтенантом. Какой фарс! Хотя, может быть, это закономерно? Галантный век и Галантная республика вместе уплыли в Лету. Наступает скучный век денег, и Венеции… как, возможно, и нам… не место в этом веке.