Намерение

Алябьева Ангелина

— Не стоит благодарностей, синьор, — небрежно бросил Ральф, прикрывая дверь как раз перед тем, как его тесть разразился ругательствами. Почти достиг цели. Уже близок. Поднимаясь по ступенькам в спальню, довольно отмечал, как, сам того не подозревая, Джованни Сальери доверился ему. Совершил ошибку. Попал в невидимый капкан, не прекращая же отчаянно биться и доказывать обратное. Он — отражение грехов, совершенных много лет назад. Сопротивляясь, Сальери медленно шел к концу. Его падение началось в ту минуту, когда он решил рискнуть. Попробовать. Испытать. Проверить новоявленного любовника дочери, позволив им пожениться. Будучи убежденным, что контроль полностью у него, не догадывался, что служит марионеткой.

Такой, какой разрешали ощущать власть и быть главной. Позволял пока лишь Ральф. В день рождении Морганит бесценный подарок получил он. Подпись Джованни Сальери. Не поделку, а настоящую. За время работы он перекладывал обязанности на других помощников, поручая Ральфу не слишком важные задания. Значимые, но удерживающие его на расстоянии. Отдаленно вводя в производственные дела компании. Опасался. Называя личным помощником, не давал ни разу взглянуть на подпись. Лично перепроверял каждый документ. Не передавал ему подписанных бланков. До сегодняшнего дня. В предвкушении грандиозного события и организации праздничного вечера так же выхватил у него папку. Подписал, одновременно разговаривая по телефону, и вручил не ожидавшему секретарю, а именно Ральфу. Удачная случайность или фортуна и на сей раз благополучно подвела его к победе. Одна бумажка. Пустой лист, на котором жирным шрифтом стояла не подпись, а средство уничтожения Джованни Сальери.

Едва переступил порог спальни, как в него с разбегу врезалось мягкое тело. Пошатнулся, успев ухватиться за дверную ручку, чтобы не рухнуть с ношей на пол. Достаточно травм.

— Я ненавижу тебя! — то ли всхлипывала, то ли шептала накинувшаяся на него жена. Ее действия противоречили вырывавшимся со слезами фразам об ослепительной ненависти и презрении. То, как мертвой хваткой вцепилась, прильнув, доказывало иное. Шаг сделан.

Глава девятнадцатая

Он завладел ее мыслями. Взял все ее чувства под контроль. Проник в каждую клеточку, собственнически заявляя право даже на дыхание. Пропадала в нем, теряя саму себя. Теряя ниточку, связывающую с реальностью. Отталкивая доводы и принимая альтернативную действительность. С ним. Пуля пронзила его руку, но боль просочилась в ее душу. Захватила, стягивая невидимыми сетями. Мешая вздохнуть. Напористо надавливая комком в грудной клетке. Физическая боль, что испытывал он, вернулась ей в двойном размере. Душевной. На несколько долгих минут ей показалось — она потеряла Ральфа навсегда. Вместе с тьмой овладел всем существом липкий страх. Холод приближающегося одиночества и самой большой потерей. Каким бы ужасным, несносным и непонятным ни был он, но это ее мужчина. Ее близкий человек. Тот, который показал ей свет в темноте. Прикосновениями. Ощущениями. Окутывая чарующим голосом. Просто нельзя всего лишиться. В один миг потерять частичку себя. Разрываясь в клочья.

— В чем моя вина, если охранник твоего отца промахнулся? Я стоял прямо перед его носом, — насмешливый тон заставил отстраниться, при этом Морганит обхватила талию мужа руками. Без рубашки. Ладони заскользили по горячей влажной коже. По твердым перекатывающимся мышцам. Напряженным мускулам. Вздутым венам на руках, поднимаясь выше. К плечам. Вздрогнул, схватив ее за запястье. Не убирая. Останавливая.

— Ты меня добить решила? — с сарказмом осведомился Ральф, но отчетливые нотки боли проскользнули в его тоне. Папа сказал, что пуля только задела, поцарапав руку, тем не менее тяжелое мужское дыхание настораживало. Как бешено стучащее сердце.

— Ты не благородный герой, чтобы кидаться под пули, — его же словами резанула Морганит, осторожно проведя кончиками пальцев по гладковыбритому подбородку мужчины. В сотый раз убеждаясь, кошмар остался позади. Пережитый ужас отступал от

близости, как и страх уступал место раздражению. Пряча под ним другие бушующие эмоции. Выворачивающие наизнанку.

— Какая вы странная семейка! — слегка оттолкнул ее Ральф, торопливо зашагав в противоположную сторону. До слуха доносилось, как он, тихо ругаясь, открыл дверцу шкафа. — Вместо благодарности за спасенные жизни говорите совсем не по теме. Ладно, твой отец, но что с тобой не так? Неужели тебе сложно сказать «спасибо»? Если бы я не бросился под пулю, то или твой папочка лежали бы с дыркой во лбу или…ты.

— Ты спас меня? Снова? — то ли у себя, то ли у него спрашивала Морганит, судорожно вздохнув. Рыдания подкатили к горлу, мешая продолжить. Действительно, она сходит с ума. Еще час назад казалась проваливалась в бездну отчаяния, подхваченная лишь надеждой встретиться с ним вновь. Дергалась от любого шороха, отдаваясь полностью ожиданию прихода. Сейчас в его присутствии подменили на опять притворно отстраненного и безразличного игрока. Заглушала раздирающие изнутри признания. Обнажающие слабости. Показывающие, насколько бессильна перед страхом потери.

— Нет, я не твой герой, — возразил Ральф. — Забудь. Считай, что я исполнил долг мужа. Черт побери, где мое полотенце? Ты не видела…Проклятье! Извини, я…

— Не извиняйся, — прошептала Морганит. — Ты никогда не просил прощение, не надо и сейчас. Тебе досталась не только неблагодарная, но слепая жена. Никчемная.

Неужели она так сильно хочет его отдалить? Держать на расстоянии. Не подпускать ближе, невзирая на то, что сердце колотилось от случайного прикосновения. Дрожь охватывала от пряного аромата корицы. Пока он не пришел — тьма пугала сильнее. До чего тошно скрывать. Прятаться. Нет больше желания делать первые ходы. Бежать.

— Я очень плохая жена, — признала Морганит, и по щеке скатилась слеза. За ней вторая, переходя в громкий плач. Не сдерживалась, уткнувшись лицом в ладони. Рухнула на колени, горько принимая поражение. Ее слабость — это он. Ее сила тоже в нем. Что — то больше, чем любовь. Любовь — нечто легкое и невесомое, пробуждающее трепет. Он в ней возбуждал вихрь противоречивых чувств. Острую нужду. Зависимость на границе с болью.

Скорее почувствовала, чем слышала, как мужчина садится рядом на ковре. Шумно вдыхает, опуская ладонь на ее макушку. Поглаживает по волосам, пытаясь притянуть ближе, но она тряхнула головой. Выплакаться. Излить слезами всю боль. Выразить то, чему трудно подобрать верные слова. Любить — больно, но еще хуже сталкиваться с угрозой потерять.

— Ты не плохая, бабочка, — понизил голос Ральф. Все — таки удалось прижать к груди, и она с жадностью вдыхала запах его кожи. — Запомни — меня ты устраиваешь именно такой, какая ты есть. Разве я тебе не говорил, что выбираю всегда лучшее? Если бы ты не была особенной, то не стала бы моей женой. Я не представляю другую женщину возле себя.

— Почему ты считаешь меня лучшей? — по — детски шмыгнула носом Морганит, впитывая все, что он говорил. Необычно и непохоже на него. В тоне нет прежнего сарказма или грубости, присущей ему. Нет того холода, что порой исходил от него явно. Ледяное равнодушие, обычно, заменяющееся вожделением по ночам, уже растаяло. В теплых объятиях, согревая ее.

— Потому что ты остаешься настоящей, — пробормотал Ральф, поднимая ее лицо. — Красота — хрупкая и показная. Призрачная. Но то, что внутри тебя, это важнее. Твоя несокрушимость. То, как ты противостоишь мне, готова играть, только по — честному, важно. От того, что у тебя нет зрения, ничего не меняется. Не плачь. Терпеть не могу твои слезы.

— Будто ты часто видел меня плачущей? — выдавила, приложив усилия, сквозь слезы улыбку Морганит. — Я никогда не плакала ни перед кем, особенно перед тобой.