Наледь
Шрифт:
— Ну, уж коли Корчмарь послал, дело другое, — смилостивился Гаврилюк, хотя на вид нисколечко не подобрел. — Хорошо, что еще послал живьем, — произнес вдруг кладбищенский диктатор невозможно странные слова.
— А обычно как посылает? — испуганно спросил Яромир. Неужто подозрения его насчет демонического купидона были не напрасны.
— Кого как. Чаще, конечно, на предмет захоронения, — равнодушно ответил Гаврилюк, затянулся «портагасом».
— Что правда, то правда, — подтвердил редактор Месопотамский.
Яромир
— Граждане, дорогие, помилуйте, отчего же? Отчего у вас маньяки расхаживают свободно, да еще состоят при пивном заведении?
Заведующий кладбищем и главный редактор в один голос расхохотались. Первый задорно, второй мрачно-уничижительно.
— Вы, не дай бог, решили, будто Корчмарь тайком пускает своих клиентов на докторскую колбасу? — хлопая себя по толстым ляжкам, заржал пуще прежнего Евграф Павлович. — А ты, Анастас, устраиваешь секретные захоронения обглоданных костей! Ну уморил!
Упоминание о докторской колбасе, связанной в памяти с недавним угощением в «Любушке», немного утешило Яромира, собственный параноидный порыв подозрительности и в самом деле показался ему смехотворным.
— Вы поймите, Корчмарь отправляет лишь тех, кто уже проделал, так сказать, последний путь. Отпил свое из правого крана. Заметьте, добровольно. Но и по необходимости. А как же иначе, — доброжелательно улыбнулся Месопотамский.
— Палыч, придержи язык, — вдруг строго приказал редактору Гаврилюк и произнес как раз то слово, которое успело уже набить оскомину инженеру: — РАНО!
— Ну, рано так рано. Поговорим о чем другом. — Как бы согласился на компромисс Яромир. — А скажите, пожалуйста. Часто приходится хоронить?
Вместо Гаврилюка, однако, опять встрял в разговор Евграф Павлович:
— Тут понимаете, какая штука. Как заметил в свое время Шекспир, который Вильям, «кто умер в этом году, избавлен от смерти в следующем». В том смысле, что похороны иногда понятие относительное. Все дело в памятнике.
— Вы имеете в виду, на здешнем кладбище мертвецы могут и ожить? — в свою очередь с улыбкой осведомился Яромир, принимая теперь весь разговор не более чем за чистейшей воды розыгрыш.
— Мертвецы ожить никак не могут. Ибо они покойники, — нравоучительно пояснил Месопотамский, — но к самим похоронам это имеет малое отношение.
— У вас что же? Хоронят заживо? — удивился неподдельно Яромир, и в нем опять пробудились подозрения и беспокойства.
— Зачем же заживо? Временно, и то не всякого, — веско сказал Евграф Павлович, загреб к себе тараканьими ручонками бутылку с ромом. — Вы бы угостились нынче, а завтра и отоспались бы. На работу вам только к вечеру.
Яромир заколебался, припомнив данный самому себе твердый зарок не употреблять никакого алкоголя
— Не бойтесь, не сопьетесь. Матрена не даст. И от похмелья ее чаек — первейшее средство. Так что пейте, не портите компанию. — Заведующий толкнул по столу в сторону инженера пустой стакан. — Если брезгуете из горла, вот вам и посуда. На Месопотамского не обращайте внимания: дикий человек, газетная душа, что с него взять? И не беспокойтесь, вас я погребать не собираюсь, ни сейчас, ни в отдаленном будущем. Не моя это забота.
— Это отчего же? Или заводские сторожа существа бессмертные? — более для смеху, чем всерьез, спросил у заведующего Яромир. Он все-таки принял граненый стакан и бутылку и теперь тщательно перемешивал горячий чай с черным ямайским ромом. Неизвестно зачем.
— Не бессмертные. Но и в городе не умирают. Даже если прожили в нем большую часть жизни, — ответил Гаврилюк и отстраненным взором посмотрел на ружье, висевшее на стене. Будто наводил на некие мысли. — Умирать сторожа всегда уходят в иное место. Кто домой, а кто — куда глаза глядят.
— И прежний сторож, который Доктор? И он тоже? Уйдет, куда глаза глядят? А как же пенсия? — спросил Яромир, отпил приготовленное им пойло. Ром оказался первый сорт, и без всякого чая был бы хорош.
— Ох, не напоминайте мне об этом фигляре! — пренебрежительно скривился Гаврилюк. — Вот уж кого я ни за что хоронить не стану, так точно его побирушеское сиятельство!
Не успел Яромир спросить «почему?», как опять в разговор встрял главный редактор Месопотамский:
— Брось, Анастас! Это жестоко… Ах, какой человек был прежде! Какой человек! Несчастный, да. — И Евграф Павлович сочувственно всплеснул тонкими дамскими руками.
— Зато теперь счастья у него полные карманы! Сами виноваты, — хмуро, но и беззлобно, будто констатируя общепризнанный факт, произнес Гаврилюк. — Именно подобные тебе, Палыч, его и довели до ручки своей сердобольностью. Кто печатал портреты в полный рост чуть ли не каждый день, еще и на первой полосе? Не ты ли? Мне что, мое дело постороннее, но даже и Корчмарь к нему с осуждением.
— Оно, конечно. Раз Корчмарь. — Редактор вздохнул, украдкой потянул от Яромира бутылку с ромом. — Но и ты, Анастас, уж не обессудь, вечно смотришь на Доктора, словно жаба на муху. А права такого не имеешь!
Яромир из перепалки двух приятелей ничего не понял, как ни старался. Зато отметил одно любопытное обстоятельство. Мнение демонического купидона Костика отчего-то было весьма важным и в чем-то решающим для обоих. Кто же он такой, на самом деле, загадочный Костик-Корчмарь, бессменный бармен «Любушки»? Яромир предписал это выяснить непременно. Хотя бы и со временем. А пока поинтересовался, для уяснения полноты бытописания города Дорог: