Нагота
Шрифт:
Разговор не налаживался. Я в себе чувствовал какую-то подавленность, но это была уже не та слепая тоска, угнетавшая меня раньше, когда лил дождь.
— Ну, и мне пора, — сказал я. — Спасибо за радушие.
— Спасибо вам. Для меня этот вечер как праздник. Надеюсь, вы не скучали.
— Скучал совсем немного. Но вы тут ни при чем. Я скучный тип. Много говорю, мало делаю.
Вилде-Межниеце, по своему обыкновению, не спала, из окна будуара просвечивал розовый абажур. Окно было открыто. Конечно же услышала,
Поставил машину в гараж, вошел во двор. Визгливо скрипнула калитка. (Не забыть бы завтра смазать.)
Свет в окне будуара погас. Я остановился. Мне почему-то показалось, что она смотрит на меня, сейчас раздвинет занавески, что-то скажет.
Но занавеска не шелохнулась.
И входная дверь открылась со скрипом. (Завтра уж заодно.) Дверь затворил со всей предосторожностью, но еще до того, как она закрылась, услышал, как Вилде-Межниеце у себя наверху с силой захлопнула окно.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Я просчитался, недооценив возможности Лукянского. Хотя тот и давал о себе знать постоянно. Отдельные его ходы сами по себе были и незначительны и мелочны, как-то: критически окрашенные замечания на совещаниях, отрицательные отзывы в заводской многотиражке, кое-какие дутые конфликты, не стоящие выеденного яйца, но взятое все вместе, в своей совокупности, понемногу создавало соответствующее настроение.
Держать в тайне наши изыскания по второму проекту дольше не имело смысла. Теперь работали в открытую. Я подал директору докладную записку, к ней приложил уже готовые чертежи и расчеты.
При посредстве Улусевича я еще активнее наседал на министерство. Да им и без этого позарез был нужен проект новых, быстро вводимых в строй телефонных станций. Однако с оформлением заказа дело затягивалось — эксперты не могли никак прийти к согласию, финансисты жались. В середине июня, после долгих колебаний, позвонил директору.
— Алло, — спокойно и тихо отозвался Калсон.
— На проводе Турлав.
— Слушаю, товарищ Турлав.
Это было сказано до того округло, что уловить по интонации его отношение — ну хотя бы к моему звонку — было бы делом напрасным.
— Хотелось бы с вами поговорить, накопилось достаточно важных вопросов.
— Ваше послание я получил. Дело требует тщательного ознакомления. Думаю, сейчас наш разговор был бы преждевременным. Я поручил изучить материалы.
— У меня есть ряд конкретных предложений. О мерах, которые могли бы ускорить оформление заказа министерством.
— Думаю, нецелесообразно говорить о частностях, пока не прояснилось положение в целом. — Голос Калсона по-прежнему не сулил ничего дурного и ничего хорошего.
— Положение достаточно ясное.
— Все зависит от того, как к нему подойти.
— Делу очень бы пошло на пользу, если бы положение прояснилось по
— Считайте, что в этом вопросе у нас с вами полное единодушие.
Я хотел уже повесить трубку, но из вежливости помедлил.
— Послушайте, Альфред Карлович, — вдруг заговорил Калсон, — что у вас там происходит?
— В каком смысле?
— Во всех.
— Да вот пытаемся отличиться.
Калсон сдержанно рассмеялся.
В трубке послышались гудки.
Но что-то в самом деле происходило. Уже недели две. Я сам стал замечать. Неожиданно работа сдвинулась, пошла полным ходом. В бюро царил небывалый подъем, нечто подобное происходит с захудалыми спортивными командами, когда те вдруг на глазах преображаются, обретают качественно новую форму и начинают колошматить лидеров.
Я просто не узнавал своих дам. Они действительно взялись за дело. Без беготни. Без глубокомысленного поглядывания в потолок. Жанна домой уходила вместе со всеми, Лилия гораздо меньше занималась прической, Юзефа свой вместительный портфель для покупок по утрам демонстративно оставляла в раздевалке.
Временами я перехватывал выразительные взгляды, слышал невнятный шепот. На доске объявлений появился какой-то мистический список «ответственных дежурных», и — уж это совсем вещь неслыханная! — снова вышла стенная газета.
Переменились и мужчины, затрудняюсь сказать, в чем, но переменились, это точно. Амбулт вечером, перед уходом, подходил ко мне, жал руку. Скайстлаук в разговоре делал особый упор на слово «мы», Луцевич удивил меня тем, что в своем задании предусмотрел и запасные варианты.
К новому облику Сашиня я успел уже привыкнуть. Метаморфозы Сашиня для меня были более или менее ясны. Пожалуй, впервые в жизни какое-то задание было столь непосредственно связано с его персоной, впервые на заводе что-то зависело от него. Да еще такое задание, за которое надо было воевать, к которому приковано всеобщее внимание. Сашинь вырос в собственных глазах. Под личиной бесшабашности, как выяснилось, скрывался напористый темперамент, под маской хохмачества — поистине инженерский талант. Даже появлялся он теперь поутру иначе, чем прежде, — с высоко поднятой головой, стремительный, энергичный, бодрый.
Однажды (несколько дней спустя после моего звонка директору) мы с Сашинем так горячо заспорили об одном важном узле, что засиделись несколько часов после работы. Уже расставаясь, Сашинь вдруг в наплыве чувств потер ладони и сказал:
— Черт подери, а надо бы в срок уложиться. И вообще вам скажу: никаких треволнений. Коллектив за вас горой будет стоять. Так легко у них этот номер не пройдет.
— О чем вы говорите?
— О комиссии, Альфред, которой надлежит «расследовать положение в КБ телефонии». Если ее и в самом деле возглавит Лукянский, скандал будет жуткий.