Нагота
Шрифт:
И у старого Яниса Малыня было место, где он уединялся, чтобы дать роздых душе набраться свежих сил. Дровяной сарайчик. Тогда им казалось, что отец нелюдимый и черствый. Такой же, как стальная дробилка, которой на цементном заводе Ц. Г. Шмидта перемалывали гипс. Старый Янис был дюжий мужчина. Настоящий богатырь. Глотка — прямо труба. Когда он приходил с работы, мать разувала его. Отец долго и старательно мыл руки, шею, уши. Мать стояла рядом и глядела на него с нежностью. Мылся кормилец, умнейшая голова, хозяин. В гневе отец бывал крут, но никогда без причины. Терпеть не мог трусов, лентяев. Мать держалась в отцовской тени, худшее, что приходилось от нее слышать:
Ладонь Гунара оглаживала приклад ближайшего ружья. Одностволка, ИЖ, 16-й калибр. Самая что ни на есть простецкая дубина для стрельбы. Но приучает бить без промаха. Когда на тебя, к примеру, ощерив клыки, прет кабан, в твоем распоряжении всего один заряд. И точка. С 8-калиберной пушкой, само собой, чувствуешь себя поспокойней. В два приема. Пиф-паф, ой, ой, ой. А вот и Асин подарок — «зауэр» 20-го калибра. Красоты немыслимой, весь в разводах и орнаментах, будто подол дамской комбинации. Стволы тонюсенькие, чуть толще папиросной бумаги. Игрушка-самострел. Не столько для охоты, сколько глаз потешить.
Теперь он сутками будет пропадать в лесах. Ничто не сравнится с летней охотой из засады. На вечерней зорьке заляжешь в овсах, где следов побольше, и гляди в оба. Попискивая, роится комарье, стрекочут кузнечики. Тишина с изюмом. Смеркается. Из леса выходят косули. Насторожились. Изучают обстановку. Будто из рогатки запущенная, мимо пронеслась сова. В гуще кустарника что-то затопало. Приближается неровными перебежками.
Завалить какого-то паршивого кабана плевое дело. Бах. И с копыт. Помнится, однажды под Стренчами вышел на него козел. Шагов на десять. Вскинуть ружье. Спустить курок. А самец так хорош, стоит, глядит умнющими глазами. Сердце из груди вот-вот выскочит. Так и не спустил он курок. И вообще с той поры в позеров не стреляет. Влет, на бегу — это пожалуйста. Пока в крови играет охотничий азарт. А так что за радость убивать! Как на бойне. Деградация первейшего инстинкта. Что ни говори, а человек плотояден.
Вот Янис, тот еще в десятилетнем возрасте пребывал в уверенности, что мясо изготовляется на фабрике (Рижский мясоконсервный комбинат, свинина с капустой). Ружья Янису нравятся чисто платонически. Если из принесенного охотничьего трофея прольется на пол несколько капель крови, он норовит убежать из кухни. А парню не мешало бы хоть посмотреть, что творится в лесу, когда зверь распростертым лежит на земле. Впрочем, и среди охотников стали появляться кисейные барышни и белоручки, которые предоставляют другим снимать шкуру, разделывать тушу — ох-ах, как это можно! Вилюмсон, тот стреляет только уток, я, говорит, отдаю их жене, пусть делает с ними что хочет.
На кухне взвыла сирена чайника. До чего же противна, въедлива! Будто в мире нет важнее дел, чем прервать кипение воды. И ведь что интересно: приказ этой гнусной сирены исполняется без промедления. Каждый знает — она не смолкнет, заблажит еще громче. Человек, придумавший это устройство, хороший психолог.
В лес он отправится завтра же, погода отличная. Полнолуние. Ночи ясные, хоть в очко играй. Круминь без конца трезвонит, что кабаны картошку перерыли. Крупных зарядов маловато, надо бы еще с десяток.
Гунар достал с полки завернутый в фольгу окорок. А чайник вопит как оглашенный. Вот горлодер-паровик.
Фарфоровая посудина с завинчивающейся крышкой, в которой хранился молотый кофе, оказалась пустой. И кофейных зерен не нашлось.
Очутившись в комнате Яниса, Гунар осмотрелся. Засохший рачий панцирь. Гремучая кожа. М-да, такие, значит, дела. Чтобы съездить на охоту, отпуск совсем не обязателен. Сейчас самое время для раков — махнуть бы в Белоруссию. И не туда, где прошлым летом мелочились, а подальше, в глубинку. Под Лепель. Под Дедушкино. В глухомань к медведям и зубрам. К староверам, считающим раков нечистью. Дней на пять. Вот это да! Надо расспросить Гарбуша, тот как раз вернулся из тех мест с очередной халтуры. Со своими стариками крышу крыл на какой-то церкви. Рассказывал, будто натаскал за вечер штук пятьсот. И каких! Толщиной в стакан. Которые поменьше, тех швыряли обратно. Непременно в Белоруссию! Может, и Витаута удастся подбить. Одному трястись в такую даль скучновато. Взять палатку, надувную лодку. И спиннинг прихватить, садок с живцами. Ну, и переметы.
В передней затренькал телефон. Пусть названивают. Асю домогаются, не меня. По мне это чудо прогресса может лежать вверх тормашками. Говорят, за границей в таких случаях подключают специальный автомат: уважаемая госпожа, к сожалению, испарилась, позвоните в другой раз.
— Слушаю.
— Алло!
— Говорите!
— Куда я попала?
— Во-первых, здравствуйте! Кому вы собирались звонить?
— Алло!
— Должно быть, ошиблись номером.
— Ты, Гунар?
— Да...
Судя по голосу, он говорил со старой женщиной,
— Это квартира Малыней?
— Да, да!
— Говорит Мейерхоф. Алма.
— А-а! Прошу прощения. Не узнал вас.
— Все в порядке. Невелик интерес узнавать престарелых родственников. Ася дома? О семейных делах толковать с мужчинами — только время терять. Все забывают и сами решить ничего не могут.
— Нет Аси дома, нет ее. И в ближайшее время не будет.
— Что ж, придется говорить с тобой. Возьми листок бумаги и запиши для памяти. В среду в восемь ты должен быть на улице Скарню. Записал? Дело серьезное, так что потрудись прийти.
Самым забавным было то, что все это под диктовку Алмы он запечатлел на бумаге.
— Ну вот видишь, мы в тобой договорились.
— Вроде да...
— Все понял?
— Как будто.
— Что тебе все-таки неясно?
— По какому случаю...
— Придешь, узнаешь. Еще родственником называется. Без причины не стала бы звонить.
Кем Алма доводилась Асе по родословному древу, Гунар затруднялся сказать. То ли двоюродной сестрой отца. То ли двоюродной сестрой тетки. Но время от времени Алма появлялась на горизонте, помахивая высоко поднятым знаменем мистического родства. Последний раз они виделись примерно год назад на похоронах Карла Мейерхофа. Мастер по дамским корсетам скончался в возрасте семидесяти пяти. Сколько же теперь Алме?
Вернувшись в комнату Яниса, Гунар остановился в нерешительности. Где тут искать кофе? Все полки секции заставлены звукозаписывающей и звуковоспроизводящей аппаратурой. Динамики, микрофоны, наушники, мотки проводов, изоляции, розетки, штепсели, штеккеры. Гунар распахнул дверцу ближайшего шкафа. Оттуда вывалились хоккейные шайбы. В соседнем шкафчике старательно сложены тренировочные доспехи. Коньки, деревянная ложка. Дальше — учебники, тетрадки, письменные принадлежности, альбомы с почтовыми марками, пестрящее месиво значков, медаль на шнурке: третье место в межшкольной спартакиаде.