«Нагим пришел я...»
Шрифт:
А теперь ему представляют какого-то Жана Грита, чиновника из Министерства изящных искусств, он хочет обсудить с ним вопрос о музее.
– Вопрос наконец решен? – с тревогой спросил Огюст.
– О нет, – сказал Жан Грит. – Мы просто хотим составить предварительное соглашение.
– Предварительное? Что вы хотите сказать? – Огюст сел на постели, когда доктор кивнул, что можно. «Гюго» и «Бальзак» теперь были не видны, а перед ним был человек, так похожий на всех других, которых он встречал в официальных кругах, вежливый, но холодный, все понимающий и осторожный. Огюст
– Это будет временный контракт, пока мы не выработаем окончательные условия.
– Но мне казалось, существует много возражений. – В голове у него прояснилось, и теперь он видел чиновника вполне ясно. Жан Грит был полный мужчина средних лет.
– Верующие удовлетворены. Вы сделали бюст папы.
– Я его не закончил.
– Достаточно, что вы его начали.
– Видимо, это не единственная причина, – подозрительно проговорил Огюст.
– Кроме того, вы были больны, мэтр. – Знаю.
– И пока вы болели, многие ваши работы украли. Мы хотим охранять ваши работы, но не можем это сделать, пока у нас нет соглашения о том, что они принадлежат нам или, по крайней мере, когда-нибудь будут принадлежать.
– Ах, вот в чем дело. – Огюст внезапно понял причину такой поспешности. – Я серьезно болел, и вы полагаете, что смерть моя не за горами.
На лице Жана Грита выразилось смущение, он молчал.
– Обманывать меня ни к чему, я не боюсь смерти. Есть вещи похуже.
– Все мы смертны, мэтр, и с этим делом надо спешить.
– В особенности, если я умственно неправоспособный.
– Мы этого не говорили.
– Юридически или умственно – не все ли равно? И вы хотите иметь мое одобрение и мою подпись, пока я еще в здравом уме и рассудке. – У него перехватило дыхание. Они, видимо, считают, что он страдает той же болезнью, что и Камилла. Огромным усилием воли Огюст поднялся с постели. Ноги еще способны носить его, только рука парализована. Отказываясь от посторонней помощи, он оделся сам и сказал:
– А как насчет мадам Розы? Она будет обеспечена? Я не могу оставить ее без гроша.
– Мэтр, вы еще переживете всех нас.
– Поэтому вы так и спешите? А как с завещанием?
– Оно составляется.
– Без моего одобрения? Я еще не умер и не сошел с ума!
– Ну что вы, мэтр. Контракт, который мы просим вас подписать, предварительный. Министерство предложит свои условия, а затем вы предложите свои. Мы не собираемся оставлять вас на произвол судьбы, после того как вы преподнесете нам столь щедрый дар.
– Кому я обязан этим? Клемансо?
– Нет. Он не у власти, хотя может снова стать премьером, если немцы будут одерживать победы. Он настроен к ним непримиримо.
– А Пуанкаре?
– Он сейчас президент и тоже занят только войной, мэтр.
– Теперь я все припоминаю.
– Его дружба вам пригодится, когда вопрос о музее будет поставлен на голосование в Сенате.
– Какая дружба? Он просто один из моих знакомых, политический деятель. Я надеюсь, у вас есть более сильная поддержка. Могу я прочесть соглашение, мосье?
Огюст подписывал соглашение,
– Я передаю государству все свои работы.
– Знаю, дорогой. Как ты себя чувствуешь? У тебя такие холодные руки.
– Я был очень болен. – Он снова поднялся, держась за кровать, чтобы не упасть.
– Но теперь тебе лучше, я вижу. Давай пройдемся по комнате.
– Сначала нужно поговорить о завещании.
– Не теперь, Огюст.
– Нельзя откладывать.
– Нам некуда торопиться.
– Как быть с маленьким Огюстом?
Роза покраснела от волнения – она была обеспокоена судьбой сына, и Огюст это знал.
– Ты оставишь что-нибудь мальчику? – спросила она.
– А ты разве не оставила, Роза?
– Этого не хватит, Огюст.
– Я завещаю ему три тысячи франков в год, – с прежней решительностью сказал он. – Если оставить ему больше, он все равно промотает. – И, увидев ее обиженное лицо, добавил:
– А остальное тебе – Медон, все мое имущество. Роза воскликнула:
– Что я буду делать с ним без тебя?
Огюст не ответил. Он медленно побрел в мастерскую посмотреть на статуи, пока и глаза еще не отказали.
5
Переговоры между чиновниками Министерства изящных искусств и поверенными Родена продолжались несколько месяцев. Хотя сознание покидало его теперь лишь изредка, он с каждым днем все больше слабел и едва находил силы заниматься делами.
Наконец 13 сентября 1916 года он завещал все свои скульптуры Франции и получил взамен разрешение открыть в отеле Бирон Музей Родена.
Огюст сам был поражен количеством созданных им произведений. Пятьдесят шесть скульптур в мраморе, пятьдесят шесть в бронзе, сто девяносто три в гипсе, сто терракот, более двух тысяч рисунков и набросков и сотни ценных античных скульптур: греческая и римская скульптура и древнее египетское искусство. Он надеялся, что в ответ на его щедрость Франция не останется перед ним в долгу. Розе был завещан Медон и гарантирован пожизненно приличный доход, но соглашение должно было пройти палату депутатов и Сенат, и ходили слухи, что оно встретит значительную оппозицию. Через день после подписания соглашения, несмотря на то, что дела на фронте шли все хуже и хуже, палата депутатов триста девяноста одним голосом против пятидесяти двух одобрила законопроект, согласно которому государство принимало дар Родена и учреждало Музей Родена.
Огюст выслушал это сообщение молча – он был слишком слаб, чтобы радоваться. Теперь дело было за Сенатом, а Сенат всегда отличался большой консервативностью.
Несколько недель спустя, когда Огюст слег в постель с новым приступом бронхита, ему сообщили, что Пуанкаре, президент Франции, высказался против. Пуанкаре удивился, почему соглашение предусматривает пожизненную ренту мадемуазель Розе Бере, в то время как мосье Роден не женат. Это не соответствует моральному кодексу, заявил президент.