«Нагим пришел я...»
Шрифт:
– Они хотят получить «Врата».
– Разве Музей декоративных искусств уже начали строить? Ну хоть заложили фундамент?
– Министерство заявляет, что дело в принципе, надо выполнять условия договора. Но у меня предложение, которое, как мне кажется, может всех примирить. Оденьте Гюго, поставьте во весь рост, и тогда его примут. Так мне сказали. А если министерству понравится ваш «Гюго», то и с «Вратами» образуется.
– Я прикрою ему бедра. Как Христу. Но не больше.
– Этого недостаточно. Мэтр, как с вами трудно!
– Трудно? А как быть с этим? – Он указал на памятник, к которому не мог притронуться. – Что мне с ним прикажете делать? Господи! Мало я натерпелся с живым Гюго!
– Если вы его
– Я не согласен.
– Подумайте. Не спешите.
– Нет. – Гюго не шел на компромиссы, и он на них не пойдет.
– Прошу вас. Идут разговоры о Далу.
– Закажут памятник вместо моего? – Огюста это задело.
– Весьма возможно. Далу знаком с важными официальными лицами, у него есть друзья в Школе – он там учился, как вам известно. Обдумайте все. Я уверен, вы сумеете найти новое решение, подходящее для Пантеона. Я могу уговорить министерство подождать, но не слишком долго. Хватит неприятностей с «Вратами».
«Врата»! Да разве расскажешь кому, что сколько фигур он ни лепит, их требуется все больше и больше? «Ад» занимал немало места, когда он только начинал работу, а теперь, с годами, приобрел чудовищные размеры, и он должен, насколько позволит талант, передать все его многообразие. Но чтобы быть скульптором, выполняющим официальные заказы, нужно стать проституткой, рабом, горько думал Огюст, или буржуа, имеющим родственников в бюрократическом мире. Не надо было соглашаться на государственные заказы. Оставаться бы в безвестности, работать в одиночестве, покое, лепить так, как следует лепить и как он должен лепить, чтобы никто не вмешивался в его работы, никто не указывал ему и не осуждал; ни перед кем ни за что не быть в ответе – только перед самим собой. Он схватил железный прут, чтобы разбить «Гюго», и воскликнул:
– Вы хотите, чтобы я изменил «Гюго», – вот самый быстрый способ!
Но Пруст выхватил прут у него из рук.
– Нет, нет, Огюст. Я хочу, чтобы вы лишь немного изменили его. А ваша несдержанность будет только на руку Далу.
Он не вырвал у Пруста железный прут. Приступ ярости прошел. Проводив Пруста до двери, Огюст сказал:
– Я подумаю о вашем предложении.
4
Вечером Огюст спросил Розу, как быть. Роза сказала, что человек он не богатый и деньги ему нужны, но у нее немного сэкономлено на хозяйстве, и, если это его выручит, пожалуйста, она отдаст их, лишь бы он мог продолжать работу. Огюст рассердился– зачем она все копит. Но в то же время обрадовался, поблагодарил ее и велел хранить сбережения, пока он не решит, что делать.
На следующий день он рассказал Камилле о предложении Пруста. Камилла была возмущена решением министерства, но сказала, что он должен сделать новую статую Гюго.
– С твоим талантом, Огюст, нет невыполнимого. «Это не комплимент, – подумал он, – она права».
И когда она добавила: «Разве мертвым не безразлично, где они похоронены?» – он ответил: «Гюго не безразлично».
– Значит, надо сделать два памятника Гюго, – сказала она, – и тогда Далу потерпит поражение и тут и там.
Огюст признал, что в ее словах много разумного, и снова воспрянул духом. Через несколько дней он сообщил Прусту, что попробует сделать памятник Гюго для Пантеона – фигуру во весь рост, в полном облачении. Пруст был очень обрадован и тепло обнял Родена.
Затем начались переговоры с министерством по поводу двух памятников – нового для Пантеона и старого, частично задрапированного, для Люксембургского сада. Возникла обычная проволочка из-за условий договора, но Огюст принялся за дело.
Однако у него не было желания делать фигуру Гюго во весь рост и полностью одетым, и он вернулся к работе над первоначальным вариантом памятника.
Пруст сказал:
– Солидно, вполне прилично, для сада должен подойти. А как подвигается новый памятник?
– Никак, – мрачно ответил Роден. Но Пруст настаивал – пусть покажет.
Фигура Гюго в полном облачении стояла на традиционном пьедестале; сходство было полным. Пруст внимательно осмотрел скульптуру и сказал:
– Гюго – это не просто художник, это олицетворение Франции, Франции непобедимой и героической. – Огюст подумал, разве можно когда-нибудь узнать всю правду о человеке, когда память людей ненадежна и склонна к преувеличениям.
– Это очень плохо, не правда ли? – спросил Огюст.
– Не так уж плохо, – ответил Пруст. – Снова видишь его живого. Продолжайте, и вы найдете нужное решение.
Посещение Клода Моне принесло Огюсту облегчение. Моне пришел по делу.
– Огюст, я собираю деньги на покупку «Олимпии» Мане у его вдовы. Мы хотим передать «Олимпию» Лувру, чтобы она стала достоянием всей Франции.
Огюст пессимистично заметил:
– Лувр не возьмет. Она слишком реалистична.
– Нужно попытаться. Многие уже дали деньги: Дега, Писарро, Фантен, Лотрек, Пруст, Хэнли, Каррьер, Ренуар, Гюисманс, Пюви де Шаванн [98] …
98
Подписка, объявленная по инициативе К, Моне летом 1889 года, закончилась через несколько месяцев. Было собрано свыше девятнадцати тысяч франков, на которые «Олимпия» была приобретена у вдовы Мане и преподнесена от имени подписчиков в дар государству. Однако Моне пришлось выдержать длительную борьбу с властями, которые вовсе не желали принять этот дар. В конце концов «Олимпия» была принята государством, но помещена вопреки пожеланию подписчиков не в Лувре, а в Люксембургском музее. Лишь в 1907 году по распоряжению президента Клемансо картину перевезли в Лувр.
– И Роден, – перебил Огюст, улыбнувшись впервые за долгое время.
– Сколько?
– Двадцать пять франков. Это немного, но я хочу, чтобы мое имя тоже было в списке.
Хотя Моне и сам был знаком с нуждой, он не скрыл удивления.
Огюст объяснил, уж Моне-то его поймет:
– Больше не могу. Заказ на Гюго под угрозой, а я и так уже залез в долги с «Гражданами» и «Вратами». Я буду поистине безумцем, если еще когда-нибудь возьмусь за общественный памятник.
– А что с памятником Клоду Лоррену? Это один из немногих художников, который мне по-настоящему нравился.
– Он почти закончен. Но вот увидишь, заказчик, муниципалитет города Нанси, найдет, к чему придраться, и будет чинить всякие препятствия. Уж это неизбежно.
– Мне нравится твой Клод Лоррен. Настоящий портрет художника за работой, рисующего то, что он любил: солнце, свет и воздух. Он правдив.
5
В том-то все и дело. Лоррен был маленький, приземистый; круглолицый, с несколько выпуклыми глазами, вечно высматривающими что-то вдали, и сам вечно в движении, в поисках новых пейзажей, – таким и изобразил его Огюст, чем и вызвал недовольство граждан Нанси. Карно, который все еще оставался президентом Франции, торжественно открыл памятник в июне 1892 года на главной площади города при большом стечении народа. Пока он произносил речь о Клоде Лоррене как об «одном из славных самородков Франции и одном из великих сынов города Нанси», толпа внимательно слушала его и громко аплодировала, но как только президент отбыл, принялась издеваться над памятником и бросать в него камни.