Нагант
Шрифт:
Ирина Арнольдовна, вместо того чтобы проглотить кофе, сплюнула обратно в чашку.
Постучалась Вера Макаровна:
– Герман Тарасович, вас к телефону!
Герман Тарасович привстал, сдавленно благодаря, но, вовремя сообразив, что говорить с набитым ртом невежливо, вынул изо рта непрожеванное мясо и положил обратно в тарелку.
– Господи помилуй, – прошептала Ирина Арнольдовна и выбежала из комнаты первой. – «Сижу за решеткой в темнице сырой», – монотонно, как молитву, тянула Ирина Арнольдовна.
Шатаясь ото сна, в санузел прошел
Ирина Арнольдовна симпатизировала Андрюше. Движимый чувством прекрасного, он оклеил дверь уборной журнальными репродукциями Рериха (до слез сокрушался, находя их в ведре со следами употребления), с юношеской самоотверженностью спас наколотую на крюк дремучей Верой Макаровной ксерокопию «Розы Мира».
«Интересно: срет или зубы чистит?» – с нервным смешком подумала Ирина Арнольдовна. «Раз закрылся – значит, срет», – логически вывела она, приготовившись услышать характерные аритмичные всплески в лунке унитаза или, на худой конец, звонкую дрель утреннего уринирования, но тщетно. Предусмотрительный Андрюша, видимо, застелил лунку бумагой. «Зубы чистит», – уговорила себя Ирина Арнольдовна и, склонившись над тарелкой, проворно заработала челюстями.
Пистолетно хлопнула крышка стульчака – Андрюша спросонья не захватил резиновые амортизаторы-заглушки.
Как сдохло что-то в желудке у Ирины Арнольдовны. Взбесившееся варево вскипело и устремилось наружу, рвотные спазмы скрутили ее пополам, и она с воплем облилась чем-то жарким и липким.
Проклиная судьбу, из уборной выполз полумертвый сосед Андрюша, переживавший подобные ляпсусы, как смерть детей. Когда он заглянул на кухню узнать, кого обеспокоил, глазам его предстали кашеобразная дорожка, ведущая к раковине, и клокочущая над ней Ирина Арнольдовна.
От прочих мужчин я отличаюсь
От прочих мужчин я отличаюсь тем, что перед совокуплением говорю женщине приятные слова и дарю шоколадку. Женщины платят мне глубокой привязанностью за такое понимание их уродливой психологии. Кто не удержался бы от оскорблений: вот, мол, сучье племя, за поганый какао-бобовый суррогат копыта раздвигаете! – и непременно обидел бы. Я же если и уколю: «Ну ты и дешевочка!» – то сделаю это мягко, потреплю ей волосики на лобке, и женщина повеселеет и усмехнется вместе со мной своей незамысловатой продажной природе.
Ни для кого не секрет, каких мужчин предпочитают наши женщины – мелкохуих! Они ласковые. Они полагаются на собственные руки, и женщины под ними пердят от удовольствия.
Чистый! Чистый! Пасха! Пасха!
– Ну что?! Ты готова?
О, сколько туману в моем вопросе.
Прободение девственницы.
Она кивнула:
– Я в календарике обвела сегодняшний день красным кружком, чтобы запомнить на всю жизнь!
Не влез, не влез! Тогда я еще не знал, каким концом запихивать. Чтобы не перекрашивать цифру, приложился куда надо пальцем.
– С
– Я стесняюсь.
– Новости! А ну давай, иначе расстанемся из-за несходства характеров!
Я схитрил и на оргазме не стонал, что вовсе не сложно, учитывая опыт пионерских лагерей. Она замычала и кинулась полоскать рот, я, довольный, прохаживался.
Возвращается, потупясь:
– Обними меня… Крепко-крепко!
Завела специальную минеточную манишку и в нее сплевывала сперму.
«Я всегда тебя боялась, прикипала жопой к стулу, научилась ровно ходить на каблуках, запломбировала зубы», – говорили ее глаза. На третьей эякуляции я засыпал без сил и видел во сне окаменевшие влагалища, как устрицы на блюде. Передо мной плыли душные городские пейзажи, женщины, старые и молодые, и каждая во рту держала.
Пасха, братцы, милые мои, Пасха!
Завистники насрали под дверью. Я знал об этом и делал вид, что никого нет дома. Она битый час трезвонила, растоптала ногами кучу, открыл, разнесла, лярва, по всей хате. Бегает, шаркая, по паркету, а за ней – дерьма лыжня.
– Я не стерва, я не дура, – набивала себе цену.
«Здравствуй, милая, хлеб-соль!»
– Моча-говно! – Я чуть не взорвался.
Стыдно: она маленькая, не кончает – не буду ее обижать.
Улеглись на зеленом одеяле, сказала, воркуя:
– Девки Ольки заработали воспаление придатков! Доигрались, кумушки!
– Не смей рассказывать мне эти дурацкие сплетни! Я не желаю их слушать! Мы физиологически не подходим друг другу!
Она заплакала:
– Между нами нет искренности, поэтому у меня там сушит…
Я плевался:
– Каракум! Карандаши точить твоей мандой!
Она отвратительно рыдала, показывая желтые, как сыр, зубы.
Вечная память! Вечная память!
Допрос
– Одумайся! Скажи правду – и мы оба почувствуем облегчение. Ты была с ним?
– Нет!
– Не увиливай. Мы взрослые интеллигентные люди…
– Да! Засовывал!
– Тебе было приятно?
– Нет!
– Умела лежать, умей и ответ держать…
– Да!
– Хорошо, верю. Не кричи, пожалуйста, мне самому противно вытягивать из тебя правду клещами. Он лизал тебе клитор?
– Нет!
– Предположим. Но почему ты все время косишься в сторону? Смотри прямо и отвечай. Он лизал тебе клитор?
– Да!
– Спасибо, верю. Ты кончила?
– Псих! Идиот чертов!
– Легче всего оскорблять. Я повторяю вопрос. Кончила?
– Нет!
– Грубая ложь помешает мне простить тебя…
– Да!
– Сколько раз?
– Один!
– Расскажи кому-нибудь другому!
– Два!
– Благодарю за этот правдивый порыв… Ты рукой возбуждала ему член?
– Нет!
– Обойдемся без бабских выкрутасов. Нашу семью губит отсутствие взаимопонимания. Неужели не лучше подойти первой к мужу и честно сказать: «Милый, я брала его член и возбуждала…»