Наемники
Шрифт:
Жак осторожно съехал в канаву, «джип» легко выскочил из нее, оставив за собой неглубокую колею сырого красного латерита. Френчи вел машину следом за Манди, подминая радиатором молодые кусты.
Но вот они оказались на широкой, засыпанной прелыми листьями дороге или тропе, вполне пригодной для езды на машине, в тоннеле между вековыми стволами могучих деревьев.
Манди вскочил на переднее сиденье рядом с Жаком:
— Теперь так пойдет до самой Бамуанги, маста…
В свете синих фар дорога казалась прямым, как стрела, бесконечным коридором, уводящим
Молча ехали до самого рассвета. Петр пытался заговорить с Элинор, но она отвечала лишь односложными «да» или «нет». Все были утомлены. Цецилия в конце концов уснула на плече Элинор.
Лес давно остался позади, и теперь «джип» катил по плоской равнине, дорога на которой была отмечена большими валунами и то и дело попадающимися высокими изгородями кактусов; за изгородями круглые, покрытые конусообразными крышами из тростника хижины туземцев.
— Еще три мили, и будет моя деревня, — сообщил Манди, когда они стали подниматься на крутой холм.
Натужно ревя, «джип» одолел подъем, и здесь Жак остановился. Впереди, за небольшим лесом, блестела в первых лучах утреннего солнца Бамуанга.
— Маста! — вдруг выкрикнул Манди и схватил Жака за плечо. — Смотрите… маста…
— Что? Уже приехали? А я так хорошо вздремнула… — забормотала сестра Цецилия и, обернувшись в ту сторону, куда смотрели наши путешественники, растерянно протянула:
— Ма-ашина…
Да, внизу, менее чем в миле от них, шел «джип» с людьми в зеленой форме. Они тоже заметили машину на вершине холма и прибавили ходу.
— Южноафриканцы, — мрачно вздохнул Жак. — Нельзя было оставлять в живых тех… в тюрьме.
Он неторопливо сунул руку под сиденье, пошарил там и выругался. Потом покосился на Элинор:
— Я бы перещелкал их отсюда по одному, как зайцев, будь со мною… винтовка с оптическим прицелом…
Петр, покосившись на Элинор, увидел, как она побледнела.
И ему вдруг пришла в голову жестокая мысль: а что, если именно она… Элинор… уничтожила Эбахона руками Жака? Эбахона, который был для нее носителем зла, чудовищем, чьи руки обагрены кровью тысяч людей, погибших во время погромов, в гражданской войне, расстрелянных в деревне Ули… Эбахон должен был умереть!
— Манди! — Жак указал взглядом на базуку, и телохранитель поспешно принялся сдирать с нее брезентовый чехол.
— Мисс Карлисл, сестра Цецилия, Питер… Прошу вас выйти из машины, отойти подальше и лечь на землю, — хладнокровно продолжал Жак.
Элинор не шелохнулась. Сестра Цецилия, собравшаяся покинуть машину, передумала и, прижавшись к ней, подняла глаза к небу, губы ее шептали молитву.
И сразу же донесся сухой стук автомата. Южноафриканцы, вставшие в машине во весь рост, били по ним.
— Что ж, — усмехнулся Жак, — тогда… затыкайте уши! Грохот выстрела, казалось, обрушил небо. И, еще не успев понять, что произошло, Петр увидел, как «джип» скрылся в смерче взрыва.
— Здорово, са! — радостно подпрыгнул Манди. Он
— Поехали, — отвернулся Жак.
— Там есть раненый! — вдруг встала Элинор.
— Поехали! — не поднимая глаз, хмуро повторил Жак. — Мы пришлем к нему людей из деревни.
Но Элинор уже вышла из машины. Следом за нею, путаясь в своем монашеском одеянии, спешила сестра Цецилия. Петр тоже вылез из «джипа» и пошел следом за женщинами, быстро спускающимися с холма.
Он был уже метрах в тридцати от них, и вдруг что-то с силой ударило его в левое плечо. Резкая боль и автоматная очередь слились в одно целое, и, падая, он успел заметить, как впереди словно подрезанные падают Элинор и сестра Цецилия. Очередь, еще очередь — и тишина… Петр не потерял сознания. Он вскочил, плечу было жарко, куртка сразу же набрякла кровью… Но он побежал вперед — туда, где нз сухой пыльной тропе лежали жрица бога Ошуна и католическая монахиня из ордена «Белые сестры».
Жак и Манди обогнали его. Жак стал на колени рядом с неподвижно лежащими женщинами. Схватил руку сестры Цецилии, пытаясь нащупать пульс, потом Элинор, и так и остался стоять на коленях, опустив голову…
У обломков «джипа» простучала короткая автоматная очередь. Это Манди в ярости стрелял в уже мертвого южноафриканца, сразившего Элинор и сестру Цецилию.
Жак наконец взглянул на Петра, стоявшего над телами убитых.
— Как все получается, Питер.
И опять опустил голову: он смотрел в лицо Элинор, ставшее теперь таким спокойным, словно она наконец нашла то, что так долго искала.
А в душе Петра стало вдруг пусто, просто пусто, и все ни боли, ни сожаления, ни горя. Все это должно было прийти потом, через много дней, а может быть, и недель, месяцев, лет.
Манди подвел «джип» и вместе с Жаком осторожно пере нес туда убитых женщин. Потом подошел к Петру, почему то севшему на землю, нагнулся над ним, осторожно ощупал его раненое плечо — кровь уже остановилась, потом снял с Петра куртку, надорвал рубашку и, вскрыв индивидуальный пакет, принялся обрабатывать рану, приговаривая успокаивающе:
— Ничего, са… лучше так, чем… Он не договорил и вздохнул.
…Каноэ было готово отплыть. Клетки с курами, груды мяса, дрова, мешки с ямсовой мукой гари, стопки расписных эмалированных мисок… Чего только не было в этой лодке, отправляющейся в торговый вояж по Великой Реке Бамуанге — туда, где не гремят выстрелы и люди живут так, как жили их предки.
Хозяин лодки, отец Манди, юркий старикашка с бельмом на левом глазу, возился у старенького мотора, его помощники — сыновья, трое, сидели на носу, держа на коленях карабины. Манди, все еще в одежде командоса, держал на берегу конец веревки, прикрепленной к корме.
Через четверть часа должно стемнеть, и тогда можно будет отплыть… Петр и Жак молчали, стоя рядом с Манди, думая каждый о своем. И Петр думал об Элинор, которая навсегда теперь остается в Африке — в красной земле, здесь, в могиле под большим валуном на берегу Бамуанги.