Наемник

Хорст Мишель

— Ливви, ты их слишком балуешь, — произносит она с широкой улыбкой.

— Это ты балуешься, — поддразниваю я её.

— Пожалуйста, скажи мне, что это не моя шоколадная смерть, — она подходит ближе и пытается заглянуть в контейнер.

— Хм, а тебе правда хочется это знать?

Она смеётся, взяв ручку со стойки и пряча её в карман.

— У меня сегодня начались месячные, поэтому мне нужен весь шоколад, который я смогу достать.

Я морщу нос.

— Значит, тебе повезло.

Прежде чем войти в крошечную

кухню, я шепчу:

— Тебе лучше перестать тырить ручки из приёмной.

Она лишь пожимает плечами и уходит в кабинет, чтобы занять место дневной смены. Я быстро кладу пирожные на стойку и, не желая опаздывать, также прохожу в кабинет.

После того, как дневной персонал уходит, я начинаю обход. Я всеми силами стараюсь, чтобы на моём лице всегда была широкая улыбка, стоит мне войти в палату. Увидев меня, Жасмин поднимает голову и улыбается. Она лежит здесь уже больше месяца.

Я всегда хотела работать с неизлечимо больными детьми. Если ребёнок умирает, ему не нужно напоминать об этом каждый день. Я стараюсь подбодрить их и сделать их последние несколько дней наполненными лаской и любовью.

В нашем отделении сейчас лежит трое детей и у каждого из них какая-либо форма рака.

— Ливви! — восклицает Жасмин.

Её голос звучит слишком устало и кажется, что эта самая усталость прибавляет ей годы. Слишком много лет для девятилетней девочки.

— Расскажи нам анекдот.

Я начинаю измерять её пульс и температуру.

— Что сказал один глаз другому?

Я перевожу взгляд с Жасмин на Марка, на Бет, на других детей, которые лежат с ними в одной палате. Они все смотрят на меня широко раскрытыми глазами, ожидая услышать кульминацию.

Я наклоняюсь ближе к Жасмин и лёгонько щёлкаю её по кончику носа.

— Не смотри, но кажется, что-то между нами пахнет.

Они смеются над шуткой, тем самым согрев мне сердце.

— Сестра Джиллиан сказала, что вы все уже приняли душ.

— Да, — подхватывает Марк.

— Скажи мне, — произношу я, начиная измерять давление и температуру Марку. — Почему Ти-рексы такие злые?

Марк, который большую часть своей жизни провёл в больницах, просто пожимает плечами в ожидании ответа.

Я наклоняюсь ближе к нему.

— Потому что у них слишком короткие лапы, и они не могут обняться.

Я обнимаю его, осторожно, чтобы не навредить его хрупкому и измученному болезнью телу. Он обнимает меня так крепко, как только ему позволяет его ослабленное тело.

Я подхожу к кровати Бет и начинаю измерять её температуру и кровяное давление. Ей было четыре года, красивая девчушка с густыми светлыми кудрями и с огромными голубыми глазами.

— Как заставить осьминога смеяться?

Бет улыбается и качает головой.

— Нужно десять щекоток! — я слегка щекочу её, ухитряясь добиться нескольких смешков.

Когда я заканчиваю проверять и вносить новые показания в их карточки,

то произношу:

— Пусть вам сегодня приснятся сладкие сны. Я ухожу. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Ливви, — произносят они все вместе.

Это кажется обычным делом — уложить детей спать, но это далеко не всегда означает их спокойный и мирный сон. Они почти не спят из-за непрекращающейся боли, которую они испытывают, и по ночам кажется, что их боль усиливается в разы. Мы стараемся укладывать их спать так, как укладывают спать обыкновенных детей в обычной жизни.

***

В субботу вечером я как обычно открываю дверь своей квартиры, и когда Мейсон открывает свою дверь, я почти закрываю свою. Снова. Сегодня никаких признаков Джейн.

Я быстро захлопываю дверь, а затем бросаюсь к лестнице. Я чувствую его прямо у себя за спиной, а его тяжёлые шаги действуют мне на нервы. Не знаю, что меня так пугает в этом человеке, но это раздражает.

Когда я достигаю первого этажа, я почти срываюсь на бег, чтобы убежать от его подавляющего присутствия, которое словно физически исходит от него всё сильнее с каждым его шагом. Я пробегаю через двойные двери, и холодный зимний воздух тут же ударяет мне в лицо. Я не оглядываюсь по сторонам в надежде не увидеть его и спешу перейти дорогу.

И тут до меня доносится приглушённый крик, и, быстро оглянувшись через плечо, я лишь мельком успеваю увидеть Мейсона, бросившегося ко мне со всех ног, прежде чем что-то врезается в меня.

Острая как бритва боль пронзает мою левую ногу, а затем моё тело переворачивается. Проходит всего секунда.

Одна секунда.

Я сильно ударяюсь головой и плечом о лобовое стекло, которое моментально разбивается от силы удара, хотя, может, это было и не стекло, а я сама? Мучительная боль накрывает меня.

Визг шин и пронзительные крики наполняют воздух, и лишь смутная мысль о том, что меня только что сбила машина, всплывает в голове.

Автомобиль резко останавливается, что заставляет моё тело безвольно скатиться вниз. Я падаю на землю перед машиной, и стоит мне коснуться холодного асфальта, как мне кажется, что сразу миллионы осколков стекла пронзают меня насквозь.

Изумлённо я замечаю, как по асфальту растекается кровь. Моя кровь.

— Оливия!

Я слышу своё имя, но не могу поднять голову. На мгновение я оказываюсь запертой в пузыре из боли и шока, где всё вокруг меня меркнет. Звуки кажутся приглушёнными, а моё зрение становится всё более неясным, и очертания всего и вся кажутся расплывчатыми. Удивительно, но в какой-то момент боль начинает утихать. Страх пронзает меня, но я пытаюсь убедить себя, что всё будет хорошо, хотя в глубине души понимаю, что это не так.