Надзиратель
Шрифт:
– Мама!.. – Ким изумлённо уставился на пергаментно – серое, словно изрезанное мелкой сетью лицо. – Пожалуйста, очнись!
Женщина укоризненно закачала головой и сухо захихикала:
– Хи-хи-хи! Забыл, забы-ыл своего папашу, алкаша сраного! Всё из-за девки этой? Мать предал из – за неё? Отца предал? Сдохнет она ровно через три минуты, хи-хи-хи!
Прохожие косились на странную пару, прятали глаза, встретившись со взглядом Кима, и старались пройти мимо них быстрее. Проходили и останавливались перед путями, ожидая, когда проедет электричка. В эту минуту непостижимым образом Ким услышал отдалённое, слабое "помогите",
– Женя! – прошептал он.
Он взял лицо женщины в свои ладони и, заглядывая в глаза, ласково заговорил:
– Мамочка, милая моя, пожалуйста! Прошу тебя, отпусти, мне нужно туда! Слышишь? Ма-ам!
Женщина замерла, прислушиваясь к его голосу. Ким понял, что его мать, зачарованная лярвой, слышит его, и заговорил ещё горячее:
– Мамуля, я тебя очень люблю! Ты моя единственная, я обязательно вернусь домой и буду помогать тебе во всём, только пожалуйста, отпусти меня сейчас! Ну мне очень нужно, мам!
– А? Киша, это ты? – Из белых глаз женщины покатились слёзы, хватка ослабла, и Ким вырвался.
– Иди домой, мам, я скоро вернусь, – сказал он, отступая от неё на безопасное расстояние. Женщина стояла не двигаясь. Белая плёнка с её глаз сошла вместе со слезами, и Неля стала недоумённо озираться, не помня, как оказалась в поле.
Ким облегчённо вздохнул и повернулся к железнодорожным путям. Последний вагон электрички пронёсся мимо людей, пути освободились, однако все ожидавшие не спешили идти дальше. По меньшей мере человек пятнадцать медленно развернулись и молча уставились на Кима. У всех людей глаза были подёрнуты белой плёнкой.
Неля непонимающе смотрела на спину своего сына, затуманенным сознанием пытаясь осмыслить происходящее. Впереди стояла стена из не менее десятка людей. Уже начинало темнеть, но она видела, что все они недобро уставились на её сына. Материнский инстинкт, усыплённый тяжёлой душевной болезнью, проснулся, заворочался где-то в глубине её сердца. "Киша. Сынок мой родной, – прошептала Неля, – тебе нужна моя помощь?". Но Ким не услышал, потому что сказала она это тихо и робко, и он не обернулся. Тогда она пошла за сыном, любовно лаская взглядом его спину, плечи, вихрастую голову. Она чувствовала, что нужна ему сейчас, даже если он не зовёт её.
Глава 10
– Вот жопа! – вырвалось у Кима. Драться с целой толпой зачарованных лярвами, когда времени почти не осталось… Люди с невидящими белыми глазами приближались, и Ким сделал шаг назад.
– И как мне их победить? – нервно выкрикнул он.
– Подумай, – раздался голос Надзирателя. – Как очнулась твоя мать?
– Она очнулась, потому что я звал её. Но этих-то я вообще не знаю!
– Она прозрела, – подсказал Надзиратель.
Ким раздражённо выругался. Прозрела? Что значит «прозрела»? Неужели нельзя говорить по-человечески, без этих туманных формулировок!
Прозрела! Точно, плёнка с её глаз смылась слезами! Тогда она очнулась. Значит, нужно заставить их всех заплакать. Но как? Не арию же им исполнять.
Ким присел, лихорадочно заскрёб руками по земле. Песок вперемежку с грязью был сухим и колким. Когда первые из толпы подошли совсем близко, протягивая руки к нему, как зомби, он вскочил и швырнул в них песок. Двое сразу принялись тереть
– А-а-а!
Чья-то волосатая рука залезла ему в рот и, вцепившись пальцами за щеку, потянула в сторону. Ким испугался, что ему сейчас порвут рот. Он с силой заколотил кулаком по руке.
Кто-то цепко схватил его за горло. Ким захрипел, отчаянно вертя головой. Словно слепые, но подчинённые одному-единственному инстинкту – убить, зачарованные лярвами люди больно хватали его за волосы, тянули за руки, будто пытались их вырвать. Чья-то детская маленькая ладошка молотила его по лбу, как провинившуюся куклу. Ким отчаянно боролся. Сучил ногами, заезжая коленями кому-то промеж ног, кому-то в живот, в голову. Размахивал кулаками, звучно шлёпая по лицам, бледными пятнами висевшим над ним. Разбивал им носы, губы. Кровь из расквашенных носов лилась на него сверху, заливала глаза. Но удары на зачарованных не действовали. Они, не издавая никаких звуков, криков ненависти, злости, продолжали равнодушно давить, хватать, царапать, душить.
И что теперь? – подумал Ким. Ему казалось, что он попал в ад. Паника охватила его целиком. Хаотично размахивая руками и ногами, чувствуя, как силы покидают его, он всё слабее и слабее отбивался от зачарованных. Но это было всё равно что бить руками стаю волков. Зачарованные продолжали наваливаться. Ким почувствовал, что задыхается от тяжести. В залитых кровью глазах рябило и виделось всё, как через красную плёнку. Красные, кровавые лица, невидящие глаза и крючковатые руки. Руки, руки, руки!
– Киша. Сыночек! – Вдруг услышал он жалобный голос матери. С силой зажмурив веки, чтоб хоть как-то сморгнуть пелену крови, он широко раскрыл глаза и еле-еле увидел её встревоженное лицо, мелькавшее за головами висящих над ним людей. Она била кулачками по спинам людей, всеми своими силами стараясь защитить Кима. Схватив за ногу одного мужчину, она потянула его, тот цеплялся за куртку Кима, но Неля, охваченная страхом за сына, была сильнее. Она оттащила его почти на метр. Затем подбежала, ударила по спине девушку, руки которой сжимали его шею, схватила её за ноги и потянула. Девушка зарычала, её длинные ногти вонзились в кожу Кима и провели на ней несколько кровавых дорожек. Пока Неля оттаскивала её, тот первый заворожённый уже успел подползи обратно. Ким молотил морщинистые, изрезанные сеткой лица; ноги его, придавленные несколькими телами, уже не могли пошевелиться.
Нам не справиться, – с горечью понял он, глядя, как мать за ноги оттаскивает людей, но стоило их отпустить, они снова, как огромные тараканы ползли на него. Когда в глазах потемнело от нехватки кислорода, он услышал голос Надзирателя, прозвучавший над самым ухом:
– Я помогу тебе. Я появлюсь, они увидят меня и пойдут за мной. Помни: у тебя будет не так много времени.
Ну наконец-то! Чего же ты ждал, чудо-юдо? – хотелось заорать Киму. А с чего это лярвам за тобой гоняться? – пронеслась в голове другая мысль, но говорить ничего не стал. Не было ни сил, ни времени.