Надежда

Шевченко Лариса Яковлевна

А сбросил ветер искристые одежды для того, чтобы ночью обрядить деревья в пушистые, белые, праздничные меха. И вот идем мы сегодня с вожатой на экскурсию на завод «Предохранитель» и наслаждаемся природой.

Оказывается, таких заводов в нашей стране только три!

Всем понравилось, что в цехах очень чисто и много фрезерных и токарных станков. Потом мы увидели надпись на двери «Револьверный цех» и удивились: «Оружие делаете?» Оказалось, что у станков такое название. Мы забросали главного инженера вопросами и попросили разрешить нам обучаться работе на станках.

Соглашались даже на еще одну летнюю практику, лишь бы с пользой. Но он строго сказал:

— Вы деревенские, ваше дело — колхоз, а мы — станция, железнодорожный поселок городского типа, поэтому наши дети должны учиться заводским профессиям.

— Какой же у вас город? Такие же огороды, скот, хаты, как у нас, только много крыш под железо и черепицу, потому что богаче живете.

— Неважно, какие дома. Важно, какой статус имеем, — гордо сказал инженер.

— Так нечестно. Наши школьники круглый год вкалывают в колхозе, а ваши дети даже на субботниках не работают. Подметут территорию завода — и по домам. У нас даже одно общее название села, только речка разделяет его пополам? — возмущались мы.

Вожатая молчала. Хорошее впечатление от завода было испорчено, и мы уже без интереса пошли на маслозавод. Встретил нас директор радушно. Показал цеха и стал рассказывать о достижениях.

— Наш завод входит в десятку лучших в стране по качеству продуктов. Очень вкусное у нас масло. Девяносто три процента мы продаем за границу, пять процентов — отсылаем в Москву, а два — в областной город.

— А нам? — нечаянно вырвалось у меня.

— Если вдруг сбой произойдет и получится брак, например, сметана перекиснет, тогда это масло в свой магазин отправляем, — деловито ответил директор.

— Что же получается? — загалдели ребята. — Мы свежее молоко сдаем на завод, а масло нам достается только бракованное?

— И за гречкой в город ездим, и за сахаром тоже, — зашумели школьники с задних рядов.

Директор удивился:

— Надо гордиться своим селом, заводом, а вы возмущаетесь! Странное у вас воспитание.

Подавленные и недовольные, мы замолчали.

— Вы масло дома делаете. У вас у всех есть в хозяйстве корова. А городской где возьмет? Совести у вас нет, — закончил директор строго.

— А много мы его видим, масла-то? Сама его делаю, но только один раз за лето. Бабушка соберет четверть сметаны, а потом я кладу ее на колени и трясу. Получается кусок примерно с килограмм.

— А ты не ленись, чаще тряси, — пошутил директор.

— Чего трясти? — взорвалась я. — Я же каждое утро ношу молоко в «государство».

— Нам же по весне из сельсовета в каждый дом разнарядку приносят на молоко, яйца, шерсть и многое другое. Вам на станцию не присылают, хотя у всех во дворах скотина! Раньше у некоторых селян по две коровы было, так запретили. У нас в прошлом году корова двумя бычками отелилась, так сразу потребовали одного в колхоз сдать. А сена вольного не дают. Сколько травы в лесу пропадает?! Люди на болотах по кочкам траву все лето сшибают. Сосед накосил в лесу своим козам, так председатель лично на лошади подъехал

и забрал сено, да еще пригрозил тюрьмой. А молоко давай! Из воздуха оно, что ли, делается? — сердито закончил тираду Володя Стародумцев.

Директор развел руками:

— Ребята, это не ко мне. Я проблемы своего завода решаю. Рабочие мною довольны.

— Мы понимаем, что вы ни при чем. Обидно за сельских. Вроде не родные для государства, — не сдержался Эдик Набойченко.

— Со временем и у вас все наладится, — попытался успокоить нас директор и скрылся в цеху.

Возвращались домой молча.

СТАРЫЕ ФОТОГРАФИИ

Люблю рассматривать фотографии в альбоме. Вот довоенные. Мать с группой студентов. На доске написано «отличники». А на этой — молодые красивые моряки. На обороте дата — тысяча девятьсот сорок второй год.

— Они живы? — спрашиваю у матери.

— Из этих один наш отец домой вернулся.

— И вообще никто-никто из друзей не выжил? — испугалась я.

— Почему же? Вот Аркадий Никитович. Он недавно приезжал к нам в гости из города Энгельса. А этот в штатском — Борис Михайлович. Врачом работает.

— А почему наш отец теперь не военный? Ему форма идет.

— Гражданский он человек. Война заставила погоны одеть.

— А почему в альбоме фотографии выпускников школы с сорок шестого года начинаются?

— Отец школу после войны принял.

— Какие первые выпускники старые, совсем как тети и дяди! — удивилась я.

— Во время войны учиться не было возможности, школу они заканчивали уже взрослыми.

— А эти молодые, но тоже очень серьезные.

— Это выпускники семилетки пятьдесят второго года. Им по четырнадцать лет. И войну, и разруху в детстве захватили.

— Почему десятиклассников мало в классе?

— Многие не имели возможности учиться. Семьи кормить приходилось. По закону в четырнадцать лет человек уже взрослым считается. Но самых способных мы старались удержать в школе, — объяснила мне мать.

Я вздрогнула. С фотографии на меня смотрели глаза любимой подруги Лили из городского детдома.

— Кто она? Лицо этой девочки мне давно знакомо, — непроизвольно вырвалось у меня.

— Она с Нижней улицы. Всю жизнь здесь живет. Похожие люди встречаются часто. Их двойниками называют, — пояснила мать.

На диван присела бабушка.

— Вот я в молодости с моей подругой детства, — указала она на двух красивых скромных девушек в странных высоких ботинках, зашнурованных до колен.

Тут же я увидела на фото мужчину без руки, сразу вспомнила инвалидов войны на каталках и спросила бабушку:

— Почему в деревне нет нищих? В городе их много. Среди них даже женщины попадаются.

— В деревне зимой им не прокормиться.

— Почему я никогда не видела детей-побирушек?

— Бог с тобой! Как же нужно опуститься взрослым, чтобы заставлять детей просить милостыню?!

— А кто это?

На фотографии пухленькая девушка в светлых завитках волос с большими круглыми, чуть навыкате, темными глазами.