Над уровнем моря

Чивилихин Владимир Алексеевич

– Пойдем вниз, Сашка, - сказал я.
– Посмотрим...

– Куда вы?
– крикнул инженер.

– Зачем?
– не понял Сашка.

– Может, сапог твой Тушкем выкинул? Сашка на свои босые ноги глянул и заругался, крест назвал поганым словом.

– Стойте!
– крикнул инженер и даже задвигался.
– Саша, какую тебе ногу разуло? Левую? Сорок второй носишь? Тяни мой сапог. Только тихо, не дергай!

Инженер не смотрел глазами, однако понял дело сразу. И хорошо получилось. Сашка обут, а то бы не знаю, что было. Инженер звука не иодал, когда Сашка с его ноги сапог тянул, крепко

руками камни взял. Сашка хлеба отломил и сказал, что сырая энцефалитка ему не нужна, а тут пригодится. Он попрощался и ушел. Урчил проводил его немного и вернулся.

– Тобогоев, только вы не уходите, - сказал инженер.

– Куда мне, - сказал я и подумал, с чего начать дела.

– Скоро холодно станет, дров надо, - услышал я.

– Как здесь без дров?
– говорю, а сам все по бокам скалы смотрю, ладную палку ищу, чтоб длинная была, прямая и сухая.

– Не дадите мне хлеба, Тобогоев?

– Почему не дам?

Дал хлеба и подумал, что хватит, а то плохо ему станет. И еды мало, а когда помощь будет, неизвестно, все теперь зависит от Сашки и его головы. Палку я нашел, обчистил ножом и сказал, буду сейчас привязывать ее к больной ноге, чтоб не двигалась кость. Он сказал, что это я, пожалуй, ничего себе придумал. Палка ладная, под самую его подмышку. Я резал лямки от рюкзака и делал что хотел. Как лежала нога, так и привязал ее к палке. Инженер терпел, и я опять удивился, вроде он все же человек, а не росомаха.

Дров тут мало, а солнце зашло уж за хребет, и стало холодно. Перекатил через камень кедровую лесину с корнем, березовых сучьев набрал, только больше сырых и гнилых, береза быстро пропадает на земле, если с нее кору не снять. А бересты натряс много и сухой красной пихты набрал, чтоб костер ночью кормить. В запасе еще колодина, нод ней утром лежал инженер.

Спать я ему наладил хорошо. Наломал мягких веток, распорол и подстелил рюкзак, Сашкину энцефалитку тоже, а своей курткой прикрыл. Костер загорелся, инженеру было тепло. Я ждал, когда он заснет, однако не дождался.

– Тобогоев, нельзя ли мне еще хлеба?

Хлеба я дал мало и сказал, что у нас одна банка сгущенки, одна тушенки, лапши горсть и сахар. А хлеба меньше буханки.

– Не густо, - сказал он.

– Правду говоришь.

– Тушенку на ужин, - распорядился он.
– Чтоб ночью было теплей. Но до ужина еще не скоро. Давайте поговорим о чем-нибудь.

– Почему не говорить? Давай начинай.

Инженер закрыл глаза, а я глядел на огонь, на речку и красные камни Кынташа. Они начали помирать без солнца и совсем были темные, когда я глядел на них после огня. А Тушкем сильно работал, в голову шум пришел и не уходил.

– Тобогоев, почему вас только двое?

– Другие в Кыге ищут, - решил я сказать правду.

– Постой, а это разве не Кыга?

– Нет. Тушкем.

Он ощурился на меня, хотел что-то сказать, но вроде передумал.

– Ладно... А что значит Тушкем?

– Как это по-русски будет? "Тот, кто падает".

– Сильно! А есть у вас места хуже, чем это?

– Почему нет? Есть. Башкаус место плохое. Над озером тоже есть. Урочище Аю-Кечпес.

– А это как перевести?

– "Медведь не пройдет".

– Ух, ты! А тут медведь есть? Куда девался?

Однако мало.

– Почему?

Ореха в том году не было... Сейчас медведя плохо встретить.

Почему?

– Женятся. Свадьбы гуляют.

– А какие это свадьбы?

Медведиха смотрит, а они борются. .

– Каким образом?

– Считай, как люди. Поднимутся на задние лапы, а передними борются.

– Насмерть?

– Никогда не бывает.

Инженер говорил о пустом. Ладно, пусть! Ущелье стало темным. Сверху звезд не видно, тучи обратно пришли. Урчил рядом лежал, на костер глядел, не мигал, а инженер никуда не глядел, все спрашивал да спрашивал.

Расскажите, Тобогоев, что-нибудь про жизнь.

Как это?

Ну, про свою жизнь.

Живем однако. Только жена болеет, и коня отобрали.

– Как отобрали?

– Закон пришел. А без коня алтаец куда?

– Идиоты!
– закричал инженер.
– Пни!

– Ты не кричи. Закрывай глаза, лежи.

– Тогда и у меня надо "Москвича" отнять!
– снова закричал он.

– У тебя есть машина?
– спросил я, а то он был злой.
– Своя?

– Своя,

– Это шибко хорошо!
– сказал я.
– Куда захотел, туда и поехал.

– Идиоты!
– У него голос стал, как у парнишки.
– Ну, можно ли тут коня отбирать? Это неправильно! Реку не перебродишь. Этот закон все равно отменят, Тобогоев!

– На машине хорошо, - говорю я.
– Куда захотел, туда поехал.

Надо было есть и спать. Я плохо думал и говорить по-русски стало тяжело.

– Еще что-нибудь про жизнь расскажите!
– снова попросил инженер. Вы сейчас в партии?

– А как же?
– говорю.
– Всегда. На фронте вступали.

– Вон оно что, - медленно сказал инженер.
– А с кем сейчас из наших таксаторов? В какой партии работаете?

– Не работаю. Сонц прогнал. Давай, знаешь, еду делать начну...

Еда вышла жирная. Я снова держал инженеру голову и кормил. Когда осталась в котелке половина, он лег, однако я взял три ложки и сказал, что не хочу. Тогда он доел все. Урчилу мы ничего не дали. Собака завтра сеноставку или бурундука поймает. Не помрет. Чай заварил я листом смородины и сахару много насыпал. Было густо пить, хорошо.

Костер я перенес на другую сторону от Легостаева, под гнилую колоду и привалил мою лесину. Это дало жар, стало, как под солнцем, потому что камни держали тепло. Инженера я повернул, чтоб ногу не грело, а он все время просил положить ее удобно. Я скоро понял, это зря. Трогаю тряпки, а он говорит, вот теперь лучше, спокойнее ноге. И пить просил много. Я стал говорить, столько воды нельзя.

Мы спали плохо. Утром я собрал палки сварить чаю. Урчи-ла не было с нами, ушел. Я открыл последнюю банку сгущенки и подумал, надо было привязать собаку, мало ли что получится. Сашка совсем просто может не выйти к озеру. Все они ходят по тайге - глаза не смотри.

Скалы на другой стороне Тушкема закрыл туман. Он не двигался. Не туман, а вроде белые облака сели на камни. У нас было сыро. Инженер дрожал, согревался у костра, начал двигать руками, однако глаз не раскрывал.

– Пожалуйста, переложите мне ногу, Тобогоев!
– попросил он.
– Вот так. Спасибо.