Над океаном

Смирнов Владимир

— Так вот, Шубин. Вы сегодня работаете в полярном маршруте, так? Полигон?

— Так точно, — помрачнел тот, поняв, что сейчас будет разнос при всех.

— И вы взлетаете в...

— Двадцать семнадцать! — Лицо капитана, сплошь покрытое детскими конопушками, стало виноватым; он помаргивал рыжими редкими ресницами, как мальчишка.

— А где ваш оператор? — громыхающе осведомился Ионычев. — Что? Почему штурман-оператор не изволил утром явиться на постановку? М-мм?!

Шубин пошевелил оранжевой бровью, хотел что-то сказать, но на полосу выруливала еще одна машина; Шубин щегольски-лихо козырнул

и, прокричав в нарастающем грохоте: «Есть, разберусь — доложу!» — побежал к своей стоянке.

Стоянки второй эскадрильи располагались вдоль опушки леса в кажущемся на первый взгляд беспорядке. Огромные длиинотелые худощавые самолеты стояли, приопустив длинные руки-крылья, и их высокие кили поблескивали полированным серебром на густом фоне сине-зеленого леса. Сейчас корабли казались очень металлическими и неживыми — наверно, потому, что под ними мелькали фигурки людей, повсюду смешивались распахнутые люки, к их плоскостям и «животам» тянулись безобразные рядом с благородством аэродинамики шланги и кабели, змеились провода.

Группа летного состава быстро редела, расходились по стоянкам экипажи, расставаясь подчеркнуто сдержанно — молча, напутственно взмахивая руками. Кучеров шагал в сторонке со своим помощником, правым летчиком лейтенантом Савченко, нескладным парнем, на котором обмундирование выглядело мешковато, потому что лейтенант сутулился, как все высокие люди.

— ...И держись за управление, пока не пробьем облачность, а после пойдешь сам. Понял? И чтоб я этого пещерного афоризма: «Наше дело правое не мешать левому», чтоб я его больше не слышал! В следующий сложняк взлетать будешь сам: хватит, накатался, пора самому саночки возить... Ну а сегодня — ничего нового. Все ты знаешь, все умеешь, так что считай меня и дальше перестраховщиком и занудой... — Кучеров косо глянул на залившегося краской лейтенанта и засмеялся: — Расслабься, Коля! Всё нормально. Все на педантов учителей женам жалуются — поначалу. А так-то мы ребята что надо, не где-нибудь найденные, кое-как деланные, и сегодня тоже будем молодцами. Будем, а?

— Кучеров! — окликнул Ионычев, стоя на краю рулежки. — На минутку!

И когда Кучеров остановился со спокойным достоинством, покачивая висящим на согнутой в локте руке шлемофоном, Ионычев негромко, явно не желая, чтоб их кто-то услышал, спросил, глядя в спину удаляющемуся Савченко:

— Как он, ничего? Не заметно?

Кучеров задрал бровь и вполне искренне удивился:

— А что должно быть заметно, командир?

— Не крути, Саня. Ты тоже когда шел в первый раз туда... — Ионычев неопределенно мотнул головой. — Со мной, кстати. Вот я и спрашиваю.

Кучеров подумал и сказал:

— А хоть бы и заметно? Я б удивился, если б вовсе ничего не заметил. Все нормально, в пределах допустимого. — Он вдруг странно ухмыльнулся и сообщил: — У меня в столовой всю колбасу забрал...

— Какую колбасу? — не понял Ионычев. — При чем тут колбаса? Я тебя о чем спрашиваю — о колбасе?

— Ты понимаешь, командир, — многозначительно сказал Кучеров, — он страшно любит копченую колбасу. Даже больше, чем я.

— Вряд ли больше, но ладно...

— Больше. Он ее вместо шоколада ест. Лакомится. Понимаешь? И вот сегодня он «убрал» ужин, а потом сидел и с чайком наслаждался сухой колбаской. На-сла-ждался.

Понятно?

— Нет.

— Ну как же, — вздохнул Кучеров. — Я, помню, шел на приемный экзамен в училище — так за сутки в глотку ничего не лезло.

— Ну, Кучеров! — заулыбался Ионычев. — Ну, педагог, ну, мэтр Кучеров!

— Вот и я говорю — серьезный парень, — поднял палец Кучеров. И, увидев ожидающих его в отдалении Савченко и командира огневых установок — КОУ — прапорщика Ломтадзе, крикнул: — Идите, идите к машине — я сейчас! Ну, все, командир. Я пошел, а то парень насторожится. Ему все недоверие мерещится. А вообще, не понимаю сути вопроса. Какая, в сущности, разница? Работа как работа. Лишь бы минимум не ушел, чтоб полеты не отбили, правильно Шубин тревожится. У меня со сложняком ныне плохо — нету налета.

— Не отобьют. Когда сложняк отбивали? — задумчиво пообещал Ионычев. — К сожалению...

— Почему «к сожалению»? Чем мы хуже других? Не так чтоб уж очень лучше, но и не хуже. Командир, я могу идти?

— Значит, работаем в паре? «Ни пуха» — нам обоим?

— Ага! Значит, обоим и «к черту» — тоже в паре! — Кучеров крепко встряхнул протянутую руку командира и, не выпуская ее, медленно спросил: — Значит, до завтра? Утром свидимся?

— Почему утром? — усмехнулся Ионычев. — Даже взлетать рядышком будем. Так что поаккуратнее давай...

Кучеров, не опуская глаз, кивнул, рывком повернулся и, размахивая шлемофоном, действительно побежал как мальчишка за своими.

Ионычев смотрел ему вслед и думал, что Сашка Кучеров может здорово поплатиться за свои педагогические склонности. Занимаясь постоянно с молодыми, натаскивая их, обучая и при этом убивая все свое время (впрочем, что ему — холостяку?), он, кажется, вовсе не думает ни о продвижении по службе, ни об академии. Хотя справедливо ли такое суждение? Разве истина: «Если хочешь научиться — учи других» — уже не истина? Как знать, не умнее ли Кучеров всех других, не дальновиднее ли тех, кто думает лишь о себе?

Увидев приближающийся КЗ — керосинозаправщик, Ионычев вскинул руку и, когда длиннющий складень-цистерна «Урал» с густым шипением затормозил, распахнул высокую дверцу:

— Прямо, солдат?

— Прямо, товарищ майор, — улыбнулся водитель в выгоревшей, застиранной гимнастерке.

— Ну и мне прямо...

И когда «Урал» остановился напротив самолета Ионычева, майор увидел, что его экипаж привычно-торопливо строится для встречи своего командира под темно поблескивающим фонарем штурманской кабины Ту-16, и, идя к своему самолету, он все забыл и ощущал лишь готовность к хорошей, доброй работе, радость от того, что работа эта наступает, счастье встречи — с тем, что составляет всю его жизнь...

 

Десять минут назад поднялась последняя пара полка из расписанных в полет экипажей. Паре Ионычев — Кучеров запуска двигателей отчего-то пока не давали.

Кучеров сидел, откинувшись в кресле, и спокойно ждал, всем своим видом подчеркивая, что все нормально, все идет правильно, как и должно идти, и даже не давал себе труда как-то успокоить своего помощника — правого летчика Николая Савченко.

На аэродром накатывала тишина, особенно ощутимая после рева и грохота. Растаял в небе гул улетевших кораблей. На высушенной было полосе вновь заблестела влага.