Над Черемошем
Шрифт:
Бандит молча выносится вперед. Стены леса все плотнее обступают его и коня. Возвращается он не скоро, встревоженный.
— Что-то неладно на тракте, — говорит он, подъезжая к Бундзяку, — в лесу какие-то тени.
— Может, показалось?
— Может, и показалось. А все же надо поскорей добираться до оврага: милиция есть милиция, и последнее время все труднее становится выскальзывать из ее рук.
— Слышь, добрая душа, — насмешливо обращается Бундзяк к Вацебе, — отведи эту падаль в чащу,
Вацеба, привязав коня к пихте, ведет в лес связанного Василя.
Бандиты, как привидения, поднимаются в гору.
— Стой тут. Убивать тебя буду.
Вацеба прицеливается парню в грудь.
— Теперь убьешь, когда руки сыромятиной закручены.
— Какое будет твое последнее желание?
— Чтоб вы поскорей сгинули.
— Ну, так молись богу, Василько, — Вацеба вздохнул.
— Это вам надо молиться — ваши тяжкие грехи ни Гуцульщина, ни люди не забудут. Кровь у вас уже не только с рук — из глаз брызжет. Родные дети и внуки, правнуки проклянут вас, как шелудивого Иуду.
— Родные дети проклянут, — лоб Вацебы морщится от боли. — А что же мне делать на свете?.. Затянули, как вола на бойню, втоптали бундзяки в кровавую грязь, и нет мне места ни на вашем, ни на ихнем берегу. А я не людей убивать хотел, я хотел свое поле пахать. — Он захлебывается словами, глотает их, словно боясь, что его грубо оборвут. — Я не продавал свою душу за кровавые достатки. Я не хотел этого…
— Правда? — Василь зорко глянул на него. — Так покайтесь!
— Да разве еще не поздно?
— Думаю, не поздно.
— И что со мной сделают? — стоном вырвался вопрос, который Вацеба не раз уже задавал себе в одиночестве.
— Я всыпал бы вам при людях розог пятьдесят по заду, чтоб разум из него в другое место перешел. А советская власть и пальцем не тронет, если искренне покаетесь, выгребете из души весь навоз и грязь.
— Правду говоришь?
— Я же не у вас учился.
— И не убьют меня?
— Если осталась в вас крошечка человеческого, сделают человеком.
Вацеба поморщился, вдруг вытащил из-за пояса нож, подошел к Василю и решительно разрезал ремень, которым были связаны его руки.
— Бери, Василь, это проклятое оружие и убивай меня либо веди к советской власти, — Вацеба передал Василю автомат и зажмурился.
— Да не терзайтесь вы! — досадливо крикнул парень. — Наслушались бундзяков и всякой погани, вот и думаете черт-те что! Пойдемте в долину, к людям.
— Спасибо тебе, сынок, спасибо! — в голосе Вацебы отозвались слезы.
— Ну, чего вы? — поморщился Василь, который больше всего на свете боялся слез.
— Разве я знаю, чего?.. Ой, крест святой, Бундзяк едет! — вдруг вырвалось у Вацебы испуганное восклицание. — Что делать,
— Бегите вниз!
Василь вскочил на лошадь и погнал ее навстречу Бундзяку. А Вацеба, держась в тени, петляя, побежал по крутому берегу Черемоша.
— Чего так долго возился? — Бундзяк, лихо сидя в седле, выезжает на дорогу.
— Как раз во-время, пане податковый экзекутор!
Бундзяк, как ворон, трепыхнулся в седле, и над головой коня взлетел автомат.
— И верно, во-время!
Бандит нажал на спуск, но выстрела не последовало.
И вдруг Бундзяку точно переломило хребет — согнувшись, он дернул за поводья и, колотя коня прикладом автомата, погнал его вверх.
— Не уйдешь, пане податковый экзекутор! Теперь не ты, а я караю.
Конь, вытягиваясь в бешеном галопе, птицей летит по извилистой горной дороге. Все сильнее звенят копыта, высекая гроздья искр, все уменьшается между всадниками зубчатая гребенка теней. Бундзяк, взвизгнув, полуобернулся, рука его с зажатым «вальтером» твердо, почти в одну точку, выпустила всю обойму.
Под Василем зашатался конь, и над его гривой яростно замелькали огоньки.
— Ой, спасите! — простуженно завопил Бундзяк.
Он резко покачнулся, сближаясь со своей тенью, но сразу же выровнялся, со страхом притронулся к раненому боку, выхватил из-за пояса топорик и принялся колотить им коня.
Заслышав выстрелы и крик Бундзяка, бандиты повернули коней и, пригибаясь к гривам, во весь дух помчались в горы. В узорах теней задымилась лунная пороша, замерцали синие стены деревьев, словно размытые игрой лучей.
— Я же говорил — милиция! Говорил же! — губы Палайды кривятся, и он плетью выбивает из лошади последние силы.
— Сколько твердили — не дразни фортуну, если она повернулась к тебе спиной… Но, но! Чтоб тебе до утра сдохнуть…
— Не бойся, сдохнет, — угрюмо пообещал Качмала.
— А Бундзяк словно и не замечал, что с каждым днем труднее выползать из подполья. Вот и доигрался.
— Может, удовлетворятся паном атаманом, не погонятся за нами, — проговорил Качмала, безуспешно силясь перегнать Палайду.
— Хорошо бы! — вздыхает тот, подбирая новые слова; ему хочется говорить, не переставая; страх раздирает когтями грудь, расслабляет тело, даже дышать становится трудно. — Но! Чтоб тебе еще жеребенком сдохнуть… Ой, что это?!
На крохотной прогалинке что-то зашевелилось, и он метнулся назад, так осадив коня, что едва не вылетел на дорогу.
— Полоумный! — выругался Качмала. — Это же высокие пни.
Верно, как он мог забыть? Тьфу! От пота даже одежда взмокла… Свой и конский пот въедается в липкую кожу, резкий дух его бьет в раздутые ноздри.