Над Черемошем
Шрифт:
— Хоть чертом — не поможет.
— Над нами пули жужжат. Добычу ищут. Помоги, Штефан! Ввек не забуду. Штефан, один уже отстал. Помоги! Ввек не забуду, — у Нарембы трясется голова.
— А я чтобы век в земле гнил? Ложитесь на снег…
Верыга презрительно кривится.
— Ложись первый! И защищай нас!
Наремба и Палайда дружно толкнули Верыгу; он упал на землю, а кулаки тем временем из последних сил помчались к погосту.
Верыга с трудом поднялся, прихрамывая пробежал немного, застонал. Дрожащими руками пустил пулю вдогонку кулакам
Почти одновременно сверкнули два огонька, и Верыга, оставляя позади себя темный след, попятился и пятился до тех пор, пока не уперся спиной в церковную ограду.
Василь повернулся и пошел навстречу Ивану.
— Конец? — спросил тот.
— Собаке собачья смерть.
— Посмотрим?
— Не на кого. Пойдем. Нас люди ждут, — и Василь решительно направился в село.
…Собрание продолжается.
— Люди добрые, так кто после Ксени Дзвиняч?
— Теперь мы все хотим первыми записаться, — решительно поднялся Юрий Заринчук.
— Все хотим первыми! — горячо поддержал его Лесь Побережник.
— Пусть будет так! — согласился Марьян Букачук.
— Да как же это сделать? — вслух недоумевает дед Савва.
— А вот как! — неожиданно поднялся Дмитро Стецюк, и люди увидели у него в руках вырезанный из бумаги круг. — Вот тут все и подпишемся.
— Отец, как вам не совестно! — Настечка вспыхнула и стала пробираться к отцу.
— И придумает же человек!.. Круг какой-то!
— А чего там! — поддержал Стецюка Юстин Рымарь и нагнулся к своей Василине. — Все подпишемся, все будем первые, а у врагов от этого круга голова закружится. Я всегда говорил, что Стецюк умная голова.
— Ну, как мой список? — спрашивает Стецюк, подавая Сенчуку свой круг.
Микола Панасович, обведя собрание лукавым взглядом, тихо задает вопрос:
— Люди добрые, а не удивит это изобретение гуцулов из других сел?
— И верно, может удивить! — отозвались из зала, и раздался смех.
— И я так думаю… Кто плохо знает дорогу, тот кружным путем идет, — и он очертил круг над бумагой Стецюка. — А кто знает дорогу хорошо, тот идет прямо. Так, может, составим прямой список?
Слова Сенчука покрывают смех и аплодисменты, и собравшиеся начинают подходить к сцене. Одним из первых склоняется над столом и Юстин Рымарь. Торжественно обмакнув перо, поставил на бумаге три крестика, отстранился, еще раз глянул на свое чистописание и возгордился.
— Юстин, ты где подписался? — теребит его за киптарик Василина.
— Где лучше всего написано, там и есть моя подпись.
— Посредине? — присматривается Василина.
— Где там посредине! Первым стою!
— Так пошли, Юстин, домой. Может, наша лошадка уже…
— Ты, Василина, одна иди. Я еще с людьми посижу.
— Юстин, есть у тебя голова на плечах? А что, если кобылка ожеребится?
— Тогда ты первая увидишь жеребеночка. Пусть уж тебе выпадет такая честь.
— Ты что — переменился или подменили тебя? — Василина широко раскрыла глаза. — Или
…На следующую ночь в хату Ксени Дзвиняч ворвались Бундзяк, Качмала и Вацеба. Бундзяк первый навел оружие на застывших у стола женщину и ребенка.
— Значит, первой записалась? — Бундзяк скрипнул зубами, словно они у него выкрашивались. — Захотелось на том свете в самой черной смоле захлебнуться?
— Чтоб она вам еще на этом горло залила!
— Так ты еще голос подаешь? — Бундзяк ударил Ксеню дулом пистолета в грудь. Блузка у женщины набрякла кровью.
— Мамочка, родная! — вскрикнула Калина и, дрожа, еще теснее прижалась к матери.
— Не плачь, Калинка, — Ксеня погладила девочку по голове и с ненавистью взглянула на бандитов.
— Слышишь, падаль, изрезал бы тебя сегодня на мелкие куски, не будь глупого приказа. Велено, чтобы ты как первой записалась, так завтра же первой бы и выписалась. Нашлись такие, что пожалели твою кривую душу. Выпишешься?
— Не дождешься, убийца!
— Нет, дождусь! — Бундзяк рассвирепел, и на лице его выступили неровные пятна синей, нездоровой крови. — Ради жизни твоего ребенка выпишешься. Гей, клади ее голову на порог! — заорал он, криво глянув на Качмалу, и бандит кошачьим прыжком подскочил к женщине, вырвал у нее девочку и понес к порогу.
— Мамочка! Спасите меня, мамочка!
Ксеня, рыдая, бросилась за девочкой. Бундзяк ударил мать автоматом по голове, и она рухнула на пол, поднялась и снова осела.
— Руби! Вот топор! Чего застыл, как распятие на дороге?! — сверкнув глазами, крикнул Бундзяк Вацебе.
— Пане Бундзяк, я не могу… Это ведь ребенок… — Вацеба задрожал.
— Не можешь? Тогда и твоя макитра слетит! — У Бундзяка отвисла и перекосилась нижняя челюсть, и он нагнулся за топором. Но тут же, как ужаленный, отпрянул от скамьи. — Это что?
Во дворе ударил выстрел. Неподалеку по обнаженному стволу дерева скользнуло синее лезвие фонаря. У окна заверещал перепуганный голос одного из бандитов:
— Пане отаман! Милиция! Милиция!
Бундзяк, оглянувшись, заметался по хате, подскочил к противоположной стене, высадил ударом автомата раму и боком вывалился в огород.
— Калина, Калинка! — Ксеня подползла на коленях к девочке.
— Мамочка… — проговорила та, раскрывая глаза.
— Ксения Петровна, вы живы?
В хату вбегают Борис Дубенко и Богдан Гомин. Убедившись, что бандитов здесь нет, они выскакивают на улицу.
— Успели! — кричит, переступая порог, Микола Сенчук и, отирая вспотевший лоб, облегченно вздыхает. — Калинка, дитятко мое!
Он приласкал девочку, и она, склонив голову, попросила:
— Микола Панасович, возьмите меня на руки.
Мужчина и женщина переглянулись, подумали об одном, вздохнули.
Сенчук бережно, как своего Марка, взял девочку на руки, а Ксения Петровна отвернулась, чтобы скрыть женскую печаль.
Калина незаметно уснула на руках у Сенчука, но он все не решался отнести ее на кровать.