Начало пути
Шрифт:
Я понимал, он дело говорит.
– Не могу. Сперва надо тут все закруглить. А через месяц там увидимся.
И в эту минуту в дверь позвонили.
– Надеюсь,- сказал Уильям.- Только помни, я тебя предупреждал.
Я выдавил из себя улыбку и помог ему с багажом.
– Не забуду.
Жалко мне стало, что он уезжает. Он увез с собой долю моего мужества, правда, кое-что осталось - хватило, чтоб позвонить в штаб-квартиру. Разговаривал я превесело, и Стэнли отвечал мне очень даже прекрасно. Хотел бы я притормозить, чтоб все неслось не так быстро, но это только навлекло
Стэнли сказал - меня ждет обычное дело. Полечу послезавтра во второй половине дня, чтоб Коттапилли и Пиндарри успели улететь в Швейцарию. А потом неделю могу отдыхать. Я сказал, я буду у него в три, но Стэнли велел пообедать пораньше и приехать к двум: надо, мол, успеть нагрузиться.
– Я на все готов,- сказал я.- Похоже, нынче дела у фирмы первый класс.
– Наши клиенты нам доверяют,- сказал он со смешком и, еще не досмеявшись, повесил трубку.
В семь я перешел на другой берег Темзы и двинулся в берлогу Блэскина. Дверь отворила Пирл, и на ее мордочке не выразилось никакого удивления, а мордочка стала еще меньше прежнего - Пирл
коротко постриглась, лоб закрывала челка, и она уж совсем стала похожа на зверушку из телевизионного мультика.
Джилберт поднял на меня глаза.
– Какого черта вас принесло? Я думал, вы навсегда завязли в
этом грешном Ноттингеме. В последний раз мы ведь, кажется, виделись, когда вы сходили с поезда в этом городе? Не сказать, чтоб я много помнил. Я тогда изрядно напился.
На нем был халат цвета сливы, в пасти - сигарета. Розовый череп совсем лысый - седеть нечему, зато серая щетина на морде выдавала возраст.
– Садитесь, выпейте чего-нибудь.
– Вид у вас неважнецкий,- сказал я и сбросил пальто.
Пирл примостилась на ковре у его ног - того гляди, снимет с него шлепанцы и начнет целовать ему ноги. Но она только прижалась к ним щекой.
– Были кое-какие неурядицы,- признался он, запрокинул голову и выстрелил в потолок струей дыма.
– Джун?
– Она,- рассмеялся Джилберт.- Ненадолго ее хватило, оттого, верно, и сбежала с этим шарлатаном - поэтом Роном Делфом. Так или иначе, я от нее отделался.
– Бедный, бедный Джилберт,- сказала Пирл.- Он несколько дней не ел, я пришла, а он лежал у газовой плиты пьяный, плакал и пытался открыть краны.
Он дернулся и резко поднял ногой ее голову.
– Это все твои жалкие выдумки, лживая сука. Не пересочиняй мою жизнь на свой лад, не то вышвырну тебя из окна прямо в помойку.
– Это у вас так все время?
– спросил я: думал, может, они перестанут лаяться.
– Только при вас и вообще при свидетелях. Джилберт улыбнулся.
– Когда мы одни, мы как два голубка, правда, лапочка?
– Да,- сказала Пирл и опять прижалась щекой к его туфле.
– Она хочет довести меня до сумасшедшего дома, но я сам ее доведу,- сказал Блэскии.
– Рад видеть, что вы так счастливы,- сказал
– Паршиво. Написал пятьдесят страниц, а потом стал резать лимон и поранил палец. Ну и отложил все это. Опять взялся за роман. Идет отлично, ничего лучше я еще не создавал. Слава богу, что отделался от этой шлюхи Джун. Она переметнулась к Рону Делфу.
– У Джун ог него ребенок, в восемнадцать лет родила,- сказал я.- Может, они теперь поженятся.
Он прошелся к дверям и обратно.
– Она мне не говорила, чей это ребенок. Ну и ладно, еще одна с плеч долой.
– Не огорчайся,- пыталась его утешить Пирл.
Он налил себе лошадиную дозу виски, поднял стакан и посмотрел на свет,
– Моча. Разве что покрепче. От виски я только начинаю брюзжать, да и то ненадолго, правда, Пирл? Поди свари нам, бога ради, черного кофе.
Он залпом выпил виски. Пирл покачала головой и пошла варить кофе.
– Вы были во время войны в Ноттингеме, верно?
– спросил я.
– Не давайте мне больше пить, Майкл.
– С чего это?
Он швырнул стакан об стену, тот разбился вдребезги.
– Сам себе не дам. А в Ноттингеме - да, был… солдатский поцелуй, который кончился триппером. Мы все туда рвались. Ноттингем был красой Англии. Наверно, он до сих пор такой, да?
Вошла Пирл и поставила у ног Джилберта поднос.
– Неужели у вас не сохранилось о нем никаких чистых, целомудренных воспоминаний?
– Я устал от мазохисток,- сказал Блэскин.- Но только таких женщин я и привлекаю. А когда у меня заводится женщина другого склада, мы без конца сражаемся на равных, а потом расстаемся.
– А детей у вас много?
– спросил я.
– Ни одного, насколько мне известно. Забавно бы иметь двоих-гроих, я бы и их жизнь тоже поломал. И возненавидел бы себя еще сильней. Наверно, никто на свете так себя не ненавидит, как я. Оттого-то мне ничего больше и не оставалось, как засесть за романы. Надо ж было кому-то сбыть свою ненависть, а для этого лучше всего подходит огромное неразборчивое стадо - английская публика. Несколько тысяч читателей во всяком случае наберется, а это лучше, чем ничего. Ух, как же я себя ненавижу, я даже не личность - у меня только и есть что роман в душе, а в руке то, чему положено быть между ног. Пирл знай себе записывает, а кофе пока стынет.
Пирл поскорей налила ему кофе, даже кофейная гуща выплеснулась на блюдце. Если мне станет слишком опасно дальше знаться с шайкой Джека Линингрейда, я всегда могу опять здесь спрятаться, если только выдержу занудный поток блэскиновых жалоб на судьбу. Прямо страх берет, что я его сын, спасибо хоть, он этого еще не знает. Пожалуй, не надо мне навязывать матери в мужья такого истрепанного старого потаскуна, неважную я ей окажу услугу. Кофе пролился ему на халат, и вдруг мне стало его жалко: ничего этот попрыгунчик не добился в жизни, а в ту пору мне казалось - ничего страшней быть не может. И притом я понимал: если я и впрямь захочу у него спрятаться, он может и не разрешить, все равно - узнает он, что я его сын, или не узнает, а все ж хотелось ему сказать, хотелось убедиться, до чего же это гнилая душонка.