Набат
Шрифт:
— Он, начальник, бывало, либо сам руку приложит, либо кому из своих собак поиграться даст. Ух, там колотят здорово! У него, проклятого, рука будто чугуном налитая. Под дых вдарит раз — только назавтра очухаешься.
Алексею надоело слушать об этом. Он лег на свое место и прикрыл глаза.
А Прохор Тишин не отрывал глаз от окна. Встречал и провожал взглядом попадавшиеся на пути деревушки, большие и малые станции, суетящихся пассажиров. На одной станции какая-то девушка долго смотрела на арестантский вагон напряженно-испуганными глазами. Прохор улыбнулся ей. Жалко ли ей было его молодости, или у нее самой кто-то из близких
Три девушки коснулись его девятнадцатилетней жизни, и ни одну из них ему больше никогда не увидеть. Одна — Ариша Макеева — мертвая; другая — назвавшаяся его «невестой» и приходившая на свидание в тюрьму — Наталья... Наташа... Он знает только имя ее, а кто она, где живет — не узнать, если бы даже и привелось когда-нибудь снова оказаться в том городе. А эту девушку, провожавшую его со слезами, даже и по имени не может назвать.
В конце дня на прояснившемся горизонте сгорел вечерний чужой закат. Чужими, неизвестными Прохору местами шел поезд. За окном расстилалась ширь и воля степей. В них рождался ветер. Он приступом налетал навстречу поезду.
В вагон начинала входить арестантская дорожная ночь. Конвойный солдат зажег в фонарях свечные огарки. Свет от них разорвал темноту, и повисшие лоскутья ее заколыхались тенями.
Непроглядная темень за окнами. Прохор грустно и протяжно вздохнул.
— Что, Прошка, тяжко тебе? — спросил задремавший было Агутин.
— Так это я... про себя, — сказал Прохор.
— Понимаю, что про себя. Про кого же еще... А ты, Прош, крепись, духом крепись, — подбадривал Агутин его. — Это ежели вперед глядеть, то четыре года невесть какими длинными будут, а назад обернись — вовсе близко. Вспомни-ка, что четыре года назад с тобой было, давно ли это?.. Так и тут. Пройдут они, не горюй, сибирский твой глаз!
— Да я не горюю, Матвеич, — улыбнулся Прохор.
И в тюрьме и в поезде Агутин все время проявлял заботу о нем, напоминая Прохору дядю Игната.
— Алексей спать улегся. Пускай отдыхает, а мы... Чем сидеть нам с тобой да скучать, пойдем лучше послушаем, что бывалые люди сказывают. Места наши, считай, откупные, никто не займет.
Заглянули Прохор с Агутиным в соседнее отделение. Там пожилой арестант с бурой щекой от огромного родимого пятна щупал пальцами розовую ситцевую рубаху молодого ссыльного.
— Своя иль казенная?
— Казенная. В Костроме выдали.
— В Костроме! Ишь ты!.. А глядеться — как вольная... И в полосочку даже.
— Там всем такие выдавали, у кого своей нет.
— Скажи на милость! Откуда ж у них такие взялись? В третьем году через костромскую тюрьму проходил я. Такую рвань выдавали — не приведи бог. Один раз наденешь, она на тебе через день и разлезется. Всем, говоришь?
— Всем.
И арестант с бурой щекой решил объявить себя костромским.
— В полосочку... Ты смотри! — восхищался он, удивленно покачивая головой. — Слышь, отец, объявимся с тобой костромскими, — предложил он Агутину. — Пойдем за рубахами. — Но, увидев его кандалы, отмахнулся рукой: — Дальний ты... Пойтить охотников поискать...
— Наро-од... — протянул лежащий на лавке арестант с редкой рыжеватой бородой. — Вот наро-од... — и вздохнул. Он подозвал Агутина к себе и, тыча его пальцем в грудь, возмущался: — Из-за ситцевой тряпки тыщу верст лишних пройдет, два месяца по пересылкам вшей кормить станет... Ну и наро-од!.. А тряпке-то красная цена в базарный день — грош. Прежде-то полняки выдавали, это куда ни шло...
— Какие полняки? — спросил Агутин.
— Полный комплет называется. Пинжак, штаны, штиблет пара, а то — бареток, две пары портянок, подштанников двое, рубах две, мешок, шапку... Прежде здорово было! Я сам за полняками два раза ходил. Расчет был. За хороший полняк мене восьми целковых и взять нельзя. За ними только в Сибирь иттить надобно. Я раз до Байкала ходил, а другой раз — в Якутку. Там, слух идет, и пононе полняки выдают, да не нам только. Нашего брата... — почесал арестант щеку и сплюнул на пол. — Не пошлют теперь нашего брата туда. Большие проступки нужны, а так не пошлют. Политицкие, разрази их нечистая, дорогу нам перебили.
Усмешливо переглянулись Агутин с Прохором и вернулись к своим местам.
Конвойный начальник еще раз пересчитал всех арестантов и приказал им спать.
Лежа с закрытыми глазами, Алексей думал о побеге. Его надо предпринять с дороги, а на далекой Каре едва ли будет возможность вырваться. Придумывал разные планы, но все они были неосуществимы. Случайные побеги редки; большей частью их заранее подготавливают, помогают и с воли и товарищи-арестанты.
— Блохи, что ль, жрут тебя?! Чего ерзаешь?.. Велено спать, значит, спи! — строго сказал проходивший по вагону конвойный солдат с большим синяком под глазом. — Я вот, погодя, посмотрю...
Пройдя по вагону из конца в конец, солдат через две-три минуты снова остановился около беспокойного арестанта.
— Спишь?
— Сплю.
— То-то... Смотри. А то начальнику доложу, так он тебя живо взбудит!
Вагон, прошедший множество несчитанных верст, словно продрог в ночной промозглой сырости, поскрипывая и кряхтя, катился вперед, пошатываясь, как от усталости.
— Сибирский твой глаз... — громко вздохнув, проворчал Агутин, поворачиваясь к стене и позвякивая кандалами.
Конвойный солдат услышал ворчание старика-кандальника и вздрогнул. В это время вагон сильно качнуло, и, может быть, потому шатнуло в сторону и солдата?.. С неистово заколотившимся сердцем он быстро прошел к тамбуру и вытер рукой сразу запотевший лоб. «Не может быть... Почудилось так...» — успокаивал он себя. А сердце стучало все сильней и тревожней.
Солдат прислонился лбом к холодным прутьям железной решетки, которой была забрана верхняя половина двери арестантского вагона, а в ушах под шум поезда, снова и снова отдавалось ворчание кандальника: «Сибирский твой глаз!..»
— Не может быть, — чувствуя, что леденеет на голове кожа, произнес солдат и рванулся назад в вагон.
Подложив руку под голову и закрыв глаза, Агутин засыпал. Солдат боязливо, взглянул на него и застыл на месте, остановив широко раскрытые глаза.
Перестукивая на стрелках, вагон замедлил бег и, проскрежетав колесами, остановился. От толчка при остановке Агутин открыл глаза.
— Батя... — прошептал солдат, не отрывая от него взгляда. — Батя...
Перед Агутиным был его сын Василий.