Набат

Люфанов Евгений Дмитриевич

Столб неумолчно гудел, и дяде Игнату казалось, что этот гул проникает ему в самые кости и они тоже гудят, гудят...

Глава восьмая

ПРАЗДНИК ЖИЗНИ

Обрадовались люди, что устроились на завод, а перед ними снова встал неразрешимый вопрос: как жить? Как дождаться того дальнего, неведомого дня, когда хозяин объявит о первой получке?

А кормиться на что? Обувку, одежу где взять?.. Впору было истошным воем завыть, колотиться головой оземь, гибнуть, гибнуть опять...

Первые два дня кое-как обошлись. Боялись

заикнуться о своей безысходности, — ну как снова за воротами будешь!.. А на третий день...

— Да что ж я — бесчувственный, беспонятливый, что ли?.. — ответил Дятлов одному формовщику, когда тот обратился к нему с просьбой о помощи. — Неужто я полагал, что ты с тем полученным гривенником месяц либо два сумеешь прожить? Для старательного человека и я всей душой. В обед в контору приди, я тебе под работу целковый дам. Вот и вся недолга.

Знал Дятлов, что не избежать ему этих просьб, и, продумав все, решил сам нарушить пункт составленного им договора: на первых порах давать деньги вперед. Нисколько не удивился, что следом за формовщиком появились еще просители, и весть о том, что хозяин дает деньги, мигом разнеслась по заводу.

Одному — рубль, другому — полтинник, третьему — четвертак, — зазвенели в карманах денежки.

Литейный мастер Порфирий Прокофьич Шестов пробовал было предостеречь:

— Не излишняя ли ваша щедрость такая, Фома Кузьмич?

— Нет, не излишняя, — ответил Дятлов. — Я рабочего человека, братец мой, знаю. Его завсегда в должниках держать надо, тогда будет спокойнее. Паспорт его у меня, сбежать он за рупь — не сбежит, а о прибавке не заикнется, когда долг на нем значится.

Проходил Дятлов по литейному цеху, — долговязый парень просевал землю, широко расставив босые ноги.

— Ты почему босиком? — остановился Дятлов.

Парень оторопел, не мог подобрать в ответ слова.

— Купить лапти не на что? — выяснял Дятлов.

— Нет... да...

— А ты, баранья голова, так и говори. Вон какой верзила вымахал, а ума не нажил. Видишь, сам хозяин с тобой разговаривает, значит, не таись перед ним... Я люблю, чтоб и работу спросить, но и позаботиться чтоб. Так вот, значит: требуются деньги тебе на нужду — говори. В контракте-то, помнишь, сказано: денег у хозяина не просить, сам расписывался... Денег не просить, а я их даю. И контракт обхожу, потому как хочу, чтобы по совести... Понял?

— Понял, — улыбнулся парень.

— То-то вот! — похлопал Дятлов его по плечу.

К их разговору прислушивался пожилой рабочий, в прошлом кузнец. Не вытерпел, подошел.

— Фома Кузьмич... Дозволь слово сказать...

Дятлов кивнул.

— Вот как перед истинным… как перед богом тебе... Зарок, клятву... — взволнованно говорил кузнец. — Детям и внукам наказ дам... Тебя чтоб благодарили, Фома Кузьмич... Вот как перед истинным говорю... — прижимал он руки к груди. — Верными рабами твоими всю жизнь теперь...

— Ну, чего уж ты так, — остановил его Дятлов. — Все мы — люди, все — человеки. Такими и быть должны... А ты вот расчувствовался...

Развеялась хмурь, оживились глаза. Чудо свершилось. Жизнь проглянула, настоящая жизнь! С этим окрыляющим чувством и у неумелых людей стала спориться работа, сначала пугавшая их. Теперь можно было думать и о жилье.

Горожане диву давались: неделю назад эти люди под окошками милостыню выпрашивали, а теперь ходят квартиры снимать.

У заречного

бахчевника Брагина стояла во дворе времянка — небольшой утепленный сарай с окном и печкой. Два печаевца — Семен Квашнин и Трофим Ржавцев — на зависть другим сняли эту времянку, и к ним вскоре явились из деревни жены. Ржавцеву, как и жене его, было уже под пятьдесят. Один сын у них отбывал солдатскую службу, другой затерялся неизвестно где: ушел из деревни еще в прошлом году и — как в воду канул. Квашнины были моложе. Семену — под сорок, а жене его Пелагее — всего двадцать пять. Весной они вернулись в Печаево с дальних заработков, и Пелагея должна была вскоре родить. Денег, привезенных с собой, кое-как хватило на первое время, а когда родился ребенок, нечем было заплатить попу за крестины. Павлушка, как родители сами назвали сына, вот уже больше месяца жил некрещеным. Посчастливилось Семену попасть к Дятлову на завод, повезло с жильем, и он вытребовал семейство к себе.

— Снова на заработке, теперь проживем, — радостно встретил Квашнин жену. — И Павлушку окрестим.

Жилье Пелагее понравилось, а Ржавцевы еще в Печаеве были соседями, — совсем как свои. В их общей времянке стояли два топчана, прикрытые занавесками, рядом с топчаном Квашниных была подвешена к потолку зыбка, у окна — стол, скамейки, в переднем углу три иконы: две — Квашниных, одна — Ржавцевых.

— Хорошо устроились, — завидовали им знакомые. — Ежели нам бы такое, а то... Почем же за месяц?

— Полтора рубля взял. Хороший хозяин, дай ему бог...

— И в просторе и в уюте жить будете. И ход свой. А у нас...

В каморки с двумя-тремя койками набивалось по десять человек, и жильцы метали между собой жребий — когда кому спать на койке. В соседнем однокомнатном домишке кроме хозяйки с ее сожителем плотником и придурковатой дочери поселились еще семеро рабочих. Хозяйка с плотником спали на кровати, дочь — на печке, а все жильцы — на полу.

Ради крестин Дятлов выдал Квашнину два рубля. На них купили каравай черствого ситного (черствый — фунт на копейку дешевле), солонину для щей, кружок самой дешевой колбасы, запасли водки и пива, чаю и сахару. Пелагея прибрала времянку, повесила на зыбку ситцевый полог, и проведать городских пришли в этот день печаевские мужики и бабы.

Ребенка крестили в ближней кладбищенской церкви. Сторож Китай, прозванный так за косоглазие, вытаскивал из колодца ведро с водой. Скрипел деревянный вал, наматывая на себя изношенную веревку. Звонко ударялись в утренней тишине всплески воды, опадавшие с ведра. Пелагея с опаской спрашивала Китая:

— Милый, а не застудим ребеночка?.. Никак холодна, — опускала она палец в ведро.

— Крепчей будет, — отвечал Китай.

— Мальчик ведь! У меня допрежь девочки, двойня, были, да сразу и померли.

— Ну-к что ж, и этот помрет.

— Жалко мальчика-то. В старости поилец-кормилец он нам.

Кладбищенский отец Анатолий, прикрыв своей большой ладонью лицо ребенка, окунул его в купель.

— Крещается раб божий Дрон...

— Батюшка, мы его Павлушкой назвали... — поправила Пелагея.

— Что? — покосился на нее отец Анатолий.

— Павлушкой, мол...

— Раб божий Дрон, — громче повторил отец Анатолий, подрезал ножницами волоски у ребенка, бросил их в купель.

Дунули, плюнули в разные стороны кум и кума, понесли Павлушку-Дрона домой справлять первый праздник его жизни.