Набат
Шрифт:
На следующий день Асланбек проследил, когда Гриша направился в школу, и тоже пришел туда.
Застал прораба за работой: Гриша вкручивал в люстру электрические лампочки. Положил Асланбек руки на подоконник и вприщур наблюдал за ним с улицы.
— О, привет!
Гриша заметил его и спрыгнул со стола.
— Здравствуй, — буркнул Асланбек.
— Ты что, того?
— Иди сюда, — позвал Асланбек. — Твоя тропинка в городе осталась. Понимаешь?
— Нет.
Гриша уперся локтями в подоконник.
— Фатима — невеста Буту! — выпалил Асланбек.
Засмеялся раскатисто Гриша:
— Ну и хорошо. Она красавица!
— А
— Что я?
— Почему танцевал с ней?
— А-а, вот ты о чем.
— Жениться хочешь?
— Да меня, брат, в городе первая девушка ждет не дождется. Ну и фантазеры, как погляжу на вас.
— Не врешь?
Асланбек схватил Гришу за грудки, притянул к себе:
— Посмотри на меня.
— Смотрю.
Отпустил его Асланбек:
— Это хорошо.
— Что хорошо?
— Что ошиблись мы с Буту. Понимаешь, когда человек любит, он как будто пьяный. Ты прости меня.
— Ладно…
— Нет, так нельзя… Ты простил?
— Да будет тебе.
— Ты обиделся…
— Объяснились и все тут.
Гриша хлопнул по плечу Асланбека.
— Плохо получилось, очень, — все еще сокрушался Асланбек.
— Кончай убиваться по-пустому, — Гриша перемахнул через окно на улицу.
— Ты настоящий мужчина.
— Сам знаю, слушай, ты вот что скажи… Какого черта не переберетесь в долину? — переменил разговор Гриша. — Вас тут с гулькин нос, а школу подай, радио тяни за тридевять земель. Теперь Тасо требует электричество.
— А ты как думал?
— Да я бы вас за одну ночь перевез отсюда.
— Нет, так нельзя.
Асланбек оглянулся на снежные вершины:
— Какая у нас красота! Выше аула только небо и солнце.
— Да в долине…
— Подожди! Слышишь, как воздух звенит?
— Нет!
— Эх ты…
— А у нас трамвай грохочет.
— А у нас ишак кричит! — теперь уже Асланбек хлопнул Гришу по плечу. — Молодец!
Гриша улыбнулся.
— Не захвали.
— По-осетински говоришь, наши обычаи хорошо знаешь.
— Родился…
— Все родились. А вот душа у тебя не такая, как у горца.
— Понятное дело.
— На этой земле похоронены мои предки, здесь я родился! Как я брошу это? В городе хорошо, а здесь еще лучше. Не веришь — спроси людей.
— Родина, значит. Это верно…
— Скалы, река, пропасть, родник, дуб, небо, все кругом… Как тебе объяснить? Они — это я! Скажи, из самого себя можно выскочить? Фу, запутался.
— Переехать вам все равно надо. Слушай, Асланбек, ты мне скажешь откровенно…
— Скажу…
— Нет, ты положа руку на сердце. Если бы ты был на моем месте и тебе…
Насторожился Асланбек.
— И полюбил бы ты Фатиму, а я бы…
Прищурил глаза Асланбек, воткнул руки в бока.
— А я бы за друга хлопотал перед тобой. Как бы ты поступил?
Задумался Асланбек, посмотрел на Гришу:
— Не уступил бы!
— Вот видишь! А мне не разрешаешь даже смотреть на Фатиму.
— Подожди, не спеши. Плохой человек не уступит, а мужчина подумает. На голове у него шапка для чего?
— Нет, брат, видно, и вправду говорят: «Своя рубаха ближе к телу».
Засмеялся Асланбек, подбоченился, посмотрел на аул.
…Во всей Осетии не было другого аула, расположенного так высоко в горах. Но цахкомцы, влюбленные в свой аул, не чувствовали себя оторванными от остального мира. Начиная с весны и до снегов, раз в неделю на знакомой всему ущелью серой
34
Хордзен — переметная сума.
Иногда из хордзенов извлекали письмо, и, прежде чем вручить его адресату, бригадир изучал на нем штемпеля и обратный адрес, а при удобном случае его читали всем аулом. Дело в том, что цахкомцев, живущих в городе, в те времена считали по пальцам, и поэтому всем было интересно знать, как земляки живут там, где нет ни гор, ни быстрых рек…
Случалось, летом в Цахком добирался городской лектор, и для аульцев наступали бессонные ночи: цахкомцы слыли любознательными и потому терпеливо слушали, задавали много вопросов, порой таких, что не всякий лектор мог на них ответить, и тогда аульцы недовольно цокали языками, качали головами, мол, не могли в городе подумать и прислать настоящего ученого.
Приезжало по какому-нибудь поводу и районное начальство, с ним чаще встречались мужчины. Собравшись на нихасе, они спорили, что-то горячо доказывая друг другу, а потом затянувшийся разговор переносили за стол. Гостеприимные цахкомцы резали барана, и Дзаге произносил витиеватые тосты.
Пожалуй, никого другого здесь не ждали с таким нетерпением, как киномеханика, и не было для аульцев желаннее гостя. В те вечера, когда в аул привозили кинокартину, стена бригадного дома превращалась в экран, а из-под навеса выволакивали длинные скамьи, старики занимали места в первом ряду, позади усаживались остальные. Цахкомцы молча смотрели фильм, но стоило ему закончиться, как Дзаге тут же через кого-нибудь из младших призывал киномеханика, и тот, выключив движок, грохотавший на все ущелье, являлся к нему. Дзаге, уважаемый не только в своем ауле человек, вставал, приложив руку к сердцу, говорил как равному: «Во имя отца твоего, прошу тебя, не поленись показать нам еще раз эту картину». Киномеханик, хотя и имел строгий запрет не крутить ленту дважды в одном ауле, не смел, однако, отказать. И тогда снова устало стучал движок, пугая тишину, и картина заканчивалась далеко за полночь…
А если старикам нечем было заняться, то они вели неторопливые разговоры, перебирая свое прошлое, осуждая теперешних молодых, не умеющих и в седле сидеть.
3
Чинаровый столб в добрый обхват одним концом врос в глиняный пол, а другим подпирал толстую четырехгранную балку, на которой покоился потолок, подбитый снизу шелевкой.
Склонившись над столом, примостившимся в углу, Дунетхан месила упругое тесто. Мысли ее были далеко. Средний сын Созур написал, что уже отслужил три года и через какой-нибудь месяц будет дома. Ох, как еще долго ждать! Тридцать раз она ляжет спать, тридцать раз встретит утро. Еще тридцать дней, а они сейчас длинные… Доживет ли она до того дня… Ночами плохо спит, проснется среди ночи и лежит до рассвета с открытыми глазами, о чем только не передумает, что только не вспомнит. Силы, чувствует она, стали уходить. Но надо выдержать, дождаться сыновей и мужа.