Набат
Шрифт:
Хотел еще что-то сказать Лука, да Алексей не дал.
— Погоди-ка! Все же если умом прикинуть, не прав ты, председатель, не прав и точка. Пусть другие оживляют овраги, примеру доброму последуют, а ты на одних взвалил.
— Верно!
— Факт!
— Разберемся на правлении, — заявил председатель.
Кто-то крикнул:
— Знаем мы твои обещания. Пошли отсюда!
Тронулся зал, зашаркали люди к дверям, и не остановил их вскрик председателя:
— Вы куда?
— Ого, да с таким голосищем гаить
На сцене никого не осталось, и в зале опустело, одна Анфиса продолжала сидеть.
А вечером она с грустью, затаенной болью наблюдала, как сын нервно ходил из одной комнаты в другую, а помочь не могла и придумать не знала что. Вот и просила судьбу переложить на ее плечи все его заботы. Тяжко было видеть, как переживает он, поделился бы что ли мыслями своими, а он молча, молча…
— Ты выпил, когда шел на собрание? — озаботилась вдруг молчавшая весь вечер жена.
Джамбот удивленно вскинул на нее глаза, поднялись его широкие густые брови. Он подошел к ней, наклонился и дыхнул в лицо.
Взыгралось все в Анфисе: ну, чего она. Ударила костылем об пол.
Сын полуобнял мать, шепчет ласково:
— Ты за меня не бойся, Самохвалов я!
Дернулись плечи у матери, и он ткнулся лбом в ее плечо.
— Будет, маманя, родная ты моя.
Не выдержал, выскочил в сени. Санька тоже убралась на свою половину.
Повиснув на костылях, плакала Самохвалова.
3
Появилась на улице Анфиса не с самого утра. Санька ушла на ферму. Джамбот, слышала она, возился в сенях, ну а она все лежала в кровати, пока не раздались на улице голоса станичников, только не угадала, кто именно явился под ее окна. Делать нечего, раз явились, значит, она нужна и надо выбираться к ним, зря не притащатся.
На улице, пожелав всем доброго утра, стала ждать, о чем ее спросить хотят.
— Увезли Джамбота? — наконец поинтересовался Алексей.
Ну, теперь-то понятно, что привело станичников, а все же с притворным удивлением воскликнула:
— Куда?
Алексей уставился на нее молча, будто она должна объявить что-то необычное.
— А в милицию…
Засмеялась Анфиса искренне:
— Тю… Айда в хату!
— Пусть выглянет, — потребовал Лука.
И она громко позвала:
— Джамбот!
Дверь распахнулась, и в ней вырос сын:
— Ты звала, маманя?
Она махнула рукой:
— Не надо…
Станичники оживились, о другом заговорили, будто и не они только что спрашивали про Джамбота.
— Эх, в такие морозы деды на кабана ходили, забавлялись, — сказал Алексей, его не поддержали, но он с надеждой в голосе добавил: — А вернувшись в станицу с удачей, ставили ведро водки… Ведро!
С дороги в их сторону свернула «Волга», мягко переваливаясь,
— Явился не ко времени, — с сожалением произнес Алексей.
— Будто знал, — откликнулся Лука.
— Кто бы это с петухами к нам?
— Илья Муромец, — съязвил Лука.
«Волга» бесшумно остановилась, из нее выбрался секретарь райкома, поздоровался с каждым за руку, при этом в глаза заглянул, на Луку же особо уставился, о чем-то своем размышляя, без предисловий проговорил:
— Все мудришь, Лука?
Тот недоуменно пожал плечами, в свою очередь спросил:
— А что, собственно, произошло?
Станичники обступили Луку, как бы укрыли собой, от того секретарь вспылил:
— Собрание сорвали! Невиданное дело.
Лука пояснил:
— Не согласны мы, чтобы было не по-нашему.
И сразу же к нему секретарь:
— Свою, выходит, политику гнешь?
Закурил Лука, самосад злой, кого хочешь принудит кашлянуть; секретарь на что свой, в станице вырос, и тот откинулся назад.
— Ежели кричать на нас будешь, так мы уйдем, — сказал кто-то.
Секретарь оглянулся, но лица у всех были сосредоточенно упрямы, не угадал, кто произнес это.
Смотрела Анфиса на секретаря и вспомнила, как надрала ему ухо в то далекое утро.
…Была последняя военная весна. Председатель велел ей вывести единственную в колхозе лошадь на берег реки, там, мол, трава раньше всего пробивается. Она исполнила указание… Щиплет лошадка травку. Откуда ни возьмись, налетела стайка пацанов, один из них и прыгни на лошадь. А та повалилась со всех четырех ног, придавила всей тяжестью озорника. Мальчишки врассыпную, а он орет.
Напомнить бы ему об этом? Да ну его, а то еще хуже получится, ишь какой ершистый заявился.
— Нам все одно кого в председатели, — тянул свое Лука.
Секретарь, видно, о том же намеревался завести речь, оттого обрадовался, что его опередили:
— В чем же тогда дело?
— Ты помнишь, — спросил у него дотошный Лука, — по соседству с вами Фрол жил?
Станичники засмеялись, правда, сдержанно.
— Ажин его с того света верни и поставь на колхоз.
Заметила Анфиса, как покраснели у секретаря кончики ушей, видно, нелегко ему стоило сдержаться.
— Да на такого, как ты, и его многовато, — попытался отшутиться секретарь.
Хохотнула Анфиса коротко, получилось громко, потому что секретарь посмотрел на нее из-под насупленных бровей.
— Это ты, Анфисия Самохвалова?
Она перехватила его взгляд. Секретарь покачал головой:
— Ухо и до сих пор горит, надрала на всю жизнь.
Снова смех добродушный.
— С характером она у нас.
— За характер ей орден отвалили!
Секретарь прошелся взад-вперед:
— Докладывали…
Лука сбил ушанку на одно ухо:
— А тебе обо всем докладывают?