Набат

Цаголов Василий Македонович

Наевшись в свое удовольствие, сын предложил снова включить телевизор, но мать, махнула рукой: «К чему? Ну его…»

Он погасил свет, — не будешь же сидеть и молча глазеть друг на друга, — пожелал матери спокойной ночи и ушел к жене.

Утром на половине молодых зашлепали по голому полу босыми ногами. Приподнявшись в постели, Анфиса прислушалась, стараясь угадать, кто встал. Но напрасно: у обоих одинаково тяжелая поступь.

Появился сын, глянул в ее сторону, но она притворилась, вроде бы спит, и он пошел к выходу на цыпочках. Пожалела, что не позвала его, не

усадила рядом, не приласкала… «Эх, Анфиса, дура ты и есть дура. Почему ты Джамбота мало баловала, а теперь, поди, не прижмешь к груди, вырос». В сенях загремел он умывальником. Нет, Анфиса, черствая ты, другая бы поднялась на рассвете да подлила в умывальник из чугунка, в печке ведь стоит, вода в нем теплая бывает по утрам…» Упрекнула себя да тут же возразила: «Еще чего придумала?» Вернулся сын в хату все так же тихо, натянул рубашку, сунул ноги в валенки, постоял, кто знает, о чем подумал.

— Поешь, — не удержалась мать.

— Доброе утро! Ты не спишь, маманя? — спросил вполголоса он, как бы боясь спугнуть тишину.

Устроилась в постели так, чтобы лучше видеть его.

— Да какой тут сон. Возьми там кашу, с обеда стоит в печке…

Пригладил руками густые волосы, а они снова топырком, ответил:

— Обойдусь…

Похоже, бодрился, но ее-то не проведешь. Знать, не отошел за ночь: Санька, видно, спала спиной к нему. А, может, он не простил вчерашнее? А прежде был отходчив, вскипит, ну волчонок, не подходи; пройдет минута — и смеется.

Анфисе не понравилось что-то в сыне. Стала одеваться в постели, одевшись, включила свет. В люстре светилась лампочка, как раз хватало, чтобы не натыкаться в хате.

Рядом зевнул Джамбот:

— Не добрал маленько…

Анфиса сдержанно кивнула, ждала, может, еще что скажет он, но когда тот двинулся к выходу, спросила:

— Что так? Ночь-то длинная.

Сын сделал резкие движения руками, ответил улыбаясь:

— Санька толкала в бок, выла до петухов.

— Не ври, петухи недавно пропели, а Санька дрыхла, — проговорила со скрытой надеждой на разговор.

— У нас с ней свои петухи… — воскликнул сын и, напевая, исчез за дверью в исподней рубашке.

— А-а… — запоздало протянула мать.

Выбралась в сени, плеснула в лицо водой, все еще рассуждая о снохе: «Ей-ей, дурит Санька. Ну чего не хватает бабе? В крови у нее буйство, не зря обходили парни, когда в девках была».

Вбежал со двора сын:

— Ух, прижал морозик нынче!

Причесался по-быстрому и ел наскоро, стоя у печи, с собой завернул кусок сала, краюху.

— Бывай, маманя! Понесся: утро уже.

Засосало под ложечкой, в доме неладное творится, а она не может понять что. Не ударишь же кулаком по столу, не прикрикнешь — время не такое, обидеться может сын, хлопнет дверью, и свищи в поле ветра. Бывало, дед и по столу не ударял, и голос имел спокойный, а как сядет на табуретку, бороду пригладит, и в хате тишина, мышь не поскребет. А чтобы снохи бунтовали, чего захотели творили?.. Может, она не понимает молодых? Да нет, и другие жалуются на своих.

— Погоди, — вырвалось у нее.

Не мог не заметить сын, что мать

в тревоге.

— Ты что? — спросил озабоченно.

Вспылила Анфиса, не сдержалась:

— У людей по утрам из трубы дым валит, а у нас что? Дежа [9] запылилась, не помню, когда в ней Санька тесто месила, — говорила строго: пусть сноха услышит.

Уселся сын за стол, уронил на руки голову. В другой бы раз пожалела его, а сейчас не могла остановить себя:

— Мыслимо дело, внуков не народила, а хвост залупила будто чистокровная, породистая! И не дыши при ней. Ишо что?

9

Дежа — деревянная кадка, в которой приготовляется тесто.

Двинула с досады ногой по ведру, застывшему в углу: громыхнуло оно да и повалилось набок.

— Не пойму ее, — отозвался сын.

Подскочила к нему мать.

— Не в тебе ли самом причина? А? В себе покопайся… Если в доенку не подоить долго, так высохнет.

Сын поднял на нее в удивлении глаза.

— Да разве я… — проговорил виновато.

И она отошла, чувствуя, как с лица сходит жар, прислонилась к печке, повторила с осуждением в голосе:

— Разве, разве…

Откинувшись всем телом на стуле, сын посмотрел на мать: никогда она прежде в их отношения не встревала.

— Смотри, Джамбот…

Он поднялся, обнял ее за плечи, чувствуя, как мать на мгновение прижалась к нему.

— Перебродит… — успокоил он, выразительно кивая на дверь.

За ней притаилась Санька — подали голос половицы.

Анфиса не сразу отстранилась, а после того, как подумала, что не стоять же им обнявшись до вечера.

Влез Джамбот в полушубок, но не уходил, медлил, кажется что-то надумал сказать.

— Ладно, пойду…

Не решился открыться в чем-то, до другого раза оставил. Да как не оставишь, если Санька, это точно, ловит каждый шорох.

Под его шагом отозвались ступеньки, так скрипит на сильном морозе. Щенок не залаял, значит, признал Джамбота.

Оглянулась Анфиса на окна: сквозь узоры мороза пробивался слабый свет. Пора бы, однако, и Саньке, или за свиньями другие смотри? Они разве понимают, что неохота Саньке подниматься рано?

Сын ушел, не рассеяв ее тревоги, только прибавил к ней, на рану посыпал соль.

Выбралась наконец-то и Санька, буркнула что-то и — в сени, загремела пустым ведром, видно, налетела в темноте.

— У-у, зараза!

Усмехнулась Анфиса, ну и Санька, перекрестилась с утра пораньше. И чего ругаться? Протерла глаза и становись скорей на ноги. Другие в деревне встают, не лежать же весь день.

С тяжелым сердцем отправилась и она в свою столярную, все думая: «Прознают люди о нашей неразберихе — от стыда куда денешься? А Санька что? Погремит, шуму наделает и снова как бы только на свет народилась».

Никак не работалось ей, и печурку не разожгла, уселась и ни о чем не думает, будто выдуло все из головы, не идут мысли, пустота в груди, гулко, как в высохшем колодце.