На всех фронтах

Заюнчковский Юрий Петрович

— У вас там, — засмеялся Уралов, — почти на трех солдат один офицер приходится. Повоюют без вас. Даже можете Седых не докладывать. Я ему сообщу.

Батов козырнул, повернулся и побежал к огневым позициям артиллеристов. Сзади взревели моторами танки и помчались, лязгая по асфальту гусеницами.

Капитан Головин расхаживал возле крайнего орудия, подперев кулаками бока. Он приказал орудиям сниматься с огневых позиций. Из леса на тяжеловесных конях скачут ездовые.

— Товарищ капитан! — еще не добежав до Головина, крикнул

Батов. Но капитан, словно не слыша его, с силой пнул попавшую под ноги пустую гильзу, рявкнул на артиллеристов:

— Долго вы еще копаться будете? Полк уехал, а их не расшевелишь! А ну быстрее!

— Товарищ капитан! — громко повторил Батов, подойдя вплотную к Головину и взяв под козырек.

— Ну, я капитан. Чего надо?

Батов дословно повторил приказ Уралова. Головин опустился на одно колено, достал карту.

— Давай маршрут, — сказал он раздраженно. — Черт знает, что за война! Противника не догонишь, и свои уходят вперед.

— Я буду двигаться с вами, — объявил Батов, подавая карту.

— Двигайся, пожалуйста. Дорога широкая — всем хватит.

Из-за грубости ли капитана или по другой причине — Батов и сам едва ли смог бы объяснить это, — но ему не захотелось оставаться с артиллеристами. Когда Головин вернул ему карту, Батов пустился бежать через высоту наперерез обозу, идущему по большой дороге. Однако не успел подняться на половину высоты, как набежал на Верочку.

— Верочка! Ранена?..

Она лежала между двух воронок, упершись руками в землю, и пыталась подняться. Ноги глубоко засыпаны землей. В широко открытых глазах — мольба и ужас.

— Лучше бы… совсем… Л-леш-шенька! — выговорила девушка с трудом. Руки подогнулись, и она упала лицом в траву.

Батов разгреб землю, вытащил Верочку, перекинул ремень ее сумки через плечо.

— Верочка! Верочка!

Коснулся плеча. Молчит. Даже глаза закрыты. Он подхватил ее на руки, понес, но с горечью увидел, что последняя повозка обоза мелькнула за холмом. Оглянулся назад — артиллерии тоже как не бывало. Пошел к дороге. Верочка становилась тяжелее с каждой минутой. Лицо Батова покрылось крупными каплями пота, а солнце палит беспощадно. Вышел на перевал. Отсюда далеко видно. Обоз уже скрывается в лесу за поворотом. Как быть?

Стоп! Вон из лесу, где недавно стоял полк, появилась повозка. Возница быстро гонит серого коня. Телега гремит так, что Батову хорошо ее слышно. Он осторожно положил свою ношу на траву, скинул сумку и бросился под уклон наперерез подводе.

— Стой! Стой, дьявол!

Повозка замедляет ход, но еще продолжает катиться. Батов кричит, машет руками. Он задыхается от быстрого бега и честит ездового на чем свет стоит.

— Стой! Остановись, подлец!

— Та шо вы ругаетесь? Я ж остановился…

Алеше становится неловко. Перед ним пожилой возница.

— Вы откуда? — смутившись, спросил Батов.

— Раненых отвозил. Теперь полк догоняю.

— Вместе догонять будем. —

Батов вскакивает в повозку, берет вожжи из рук возницы и сворачивает с дороги.

— Куда? — запротестовал солдат.

— Там раненый. Сержант раненый! Надо забрать или нет?

Возница молча соглашается с таким веским доводом, а Батов хлестает коня, который и без того бежит быстро. Возле Верочки резко осаживает, соскакивает с повозки. Вид у Верочки безжизненный. Батов стал на колени, послушал сердце. Оно живет, бьется.

— Тю! — воскликнул солдат. — А сказали, что раненый сержант. Какой же то сержант? То ж Верочка с первого батальону.

Взбив сено и разложив плащ-палатку, возница устроил в повозке удобное ложе.

— Ну, шо ж вона, жива?

— Жива…

— Ай, Верочка, Верочка, давно ли ты прилетела, пташка, а поди ж ты, попалась!

Солдат пристроил санитарную сумку в изголовье, прикрыл палаткой. Уложили раненую в повозку. Она не подавала признаков жизни.

— А де в ней рана?

— Не знаю. Крови не видно.

— Ну, не иначе — оглушило. Контузия.

Старый солдат достал из-под сиденья баклажку, плеснул на лицо раненой. Вода стекала прозрачными каплями с побледневшего лица. Тогда он достал плоский флакон, налил себе на заскорузлые ладони спирт и принялся растирать Верочке виски. Но и это не помогло.

— А чего вы стоите без дела! — напустился он на Батова. — Делайте ей движения руками!

Батов вскочил на повозку и стал «делать движения». К лицу Верочки начала приливать кровь.

— Видать, здорово ее пришибло, — задумчиво сказал возница и подергал себя за короткий ус. — А куда ехать: вперед чи назад?

— Вперед! — не задумываясь, командует Батов. — Хуже будет — дождетесь санбата.

Повозка, стуча разбитыми втулками, скатилась по склону высоты на дорогу и легко пошла по глади асфальта. Батов, повернувшись к задку повозки, пристально смотрит на Верочку. Лицо ее розовеет, она даже попыталась пошевелиться, тихонько застонала.

— Эшь ты, растрясло. Жива дивчина! — обернулся возница. — Весна! Теперь и то, шо в могили було, поднимается.

— Поднимается, — подтвердил Батов.

— А шо ж вы, товарищ лейтенант, ворот ей не расстегнете? Жарко.

Батов пробрался в задок повозки, расстегнул две верхние пуговицы на Верочкиной гимнастерке, задержался в нерешительности и расстегнул остальные.

— Тю, хлопчик, чи то… товарищ лейтенант! Чего ж вы стесняетесь? — рассердился старый солдат. Он достал из кармана и подал складной нож. — Разрежьте бюстгальтер — легче будет… Да смелее! Чего ж вы подкрадаетесь? У товарища сержанта жизнь, можно сказать, в опасности, а вы…

Сняв с Верочки поясной ремень, Батов решительно распахнул гимнастерку и рывком разрезал бюстгальтер. Облегченно вздохнул, вернулся на свое место. Грудь Верочки мерно поднимается и опускается, дышит. Не может в такую пору оборваться молодая жизнь.